Ужин приходит и уходит.

Одну из девушек уводят на личный ужин с Сайрусом. Часть меня испытывает ревность, пока я вновь и вновь вспоминаю, как он смахнул сахар с моей щеки. Как его взгляд скользнул от моих губ к глазам. Как в тот момент всё казалось священным. Словно время остановилось, словно мне было суждено оказаться там. Я прокручиваю это снова и снова, задаваясь вопросом, следовало ли мне что-то сделать. Следовало ли наклониться чуть ближе, задержавшись у изгиба его губ в безмолвном приглашении. Несмотря на то что я почти ничего о нём не знаю, наш разговор о характере не выходит у меня из головы.

Я могу лишь гадать, испытывают ли другие женщины то же притяжение, что и я. Бывают ли у них моменты столь же особенные, как тот, что был у нас. Я цепляюсь за надежду, что нет. Даже если часть меня понимает, что это эгоистично.

Когда нас ведут обратно в комнаты, Марселла быстро бросает на меня взгляд.

Напоминая мне о сегодняшней ночи.

После того как я закрываю дверь и снимаю туфли, я вытаскиваю шпильки из волос, позволяя им длинными волнами упасть до середины спины. Проводя по ним пальцами, я избегаю смотреть на своё отражение в зеркале, подхожу к окну и вглядываюсь в горную гряду, утопающую в тенях. Звёздное небо за ней ослепительно прекрасно; звёздный свет проглядывает сквозь тёмные облака, быстро бегущие по небосводу.

Я вновь сосредотачиваюсь на той единственной плите, которая, как я была уверена, отличалась от остальных на узорчатой дорожке. Жду, когда правда проявится, словно туман, выползающий из леса. Я не смею отвести от неё взгляд. Стараюсь не моргать, чтобы не пропустить момент. Чем дольше я сижу и смотрю, тем сильнее начинаю задаваться вопросом, не спутались ли мои мысли. Возможно, то, что они использовали для стирания наших воспоминаний, сделало нечто большее? Что, если это изменило моё сознание?

Или… возможно, болезнь берёт надо мной верх. Что бы это ни было.

Предупреждение матери эхом звучит в моей голове.

«Мне так жаль, что тебе пришлось оказаться в плену этой болезни. Как бы больно мне ни было это говорить, ты не должна никому об этом рассказывать. Ты не можешь выйти замуж и не можешь иметь детей. Ты понимаешь?»

Я откидываюсь на подоконник, прислоняясь головой к оконному стеклу и продолжая смотреть на ту единственную плиту, рассеянно выводя круги на стекле пальцем.

— Я понимаю, — ответила тогда я, ребёнок с тихим и робким голосом.

Но я здесь.

Участвую в состязании за руку Короля Сайруса.

Что она думает обо мне сейчас? Злится ли, что я не послушалась её предупреждения?

Нет.

Я ускользнула ночью, как только появилась возможность, оставив после себя лишь записку. В ней я написала, что следую путём, который может привести к исцелению и избавить нашу семью от финансового бремени, которое я на неё возложила. Что, возможно, это наш лучший шанс на счастье — для всех нас.

Это была моя вина, что мы остались без гроша. Я никогда не могла перестать винить собственное рождение. У меня не было братьев или сестёр — только я одна. Когда мои родители обнаружили мою болезнь, ещё когда я была малышкой, они поняли, что не должны заводить других детей. Уже само сохранение моей жизни оказалось испытанием. Чем старше становились родители, тем труднее им было поддерживать семейное дело. У отца развился тяжёлый артрит, до такой степени, что любое движение причиняло ему боль.

С матерью же всё было иначе: когда я стала подростком, её рассудок начал ускользать.

В первый раз это стало неожиданностью для всех нас.

Однажды ночью она исчезла.

Пропала где-то после ужина.

Сначала мы с отцом не тревожились, но спустя несколько часов заметили, что она так и не вернулась. Мы часами прочёсывали город в темноте, и чем больше проходило времени, тем сильнее убеждались, что с ней случилось нечто ужасное. Возможно, её похитили. Убили.

Когда начал заниматься рассвет, мы проверили западную окраину Киламбера, в бесплодных холмах.

И там была она.

Небо плавилось из чёрного в оранжевое под лучами восходящего солнца, когда она повернулась к нам на наш зов. Она выглядела такой же, как всегда, и всё же её глаза были чужими. Отрешёнными. Затянутыми белизной.

Отец заслонил меня собой, пока пытался уговорить её подойти к нам.

Словно она была животным.

Словно одичала.

С её губ слетали незнакомые слова на языке, которого никто из нас никогда прежде не слышал.

Лишь когда она коснулась его протянутой руки, туман внутри неё исчез. На его место пришло замешательство: она не понимала, где находится и как сюда попала.

Именно тогда мы начали задаваться вопросом, не является ли моя болезнь наследственной. Возможно, мне просто не повезло, что она проявилась так рано. Всё началось с грёз наяву. Меня затягивало в далёкие мысли, из которых порой ни я сама, ни мои родители не могли меня вывести. Затем появилась дрожь в пальцах, которая со временем охватила всё тело. Обрывки слов, цветов, звуков и образов. Это могло быть опасно, если видения настигали меня во время занятия, требующего полного внимания. Например, во время плавания. Или когда я следила за печью.

Но если моя мать говорила, что во время своих приступов видела кошмары, то я видела свет.

Я называла их «проблесками».

Потому что они были прекрасны — совсем не такими, как то, что описывала мать. Она видела смерть и бойню, увядшие цветы и кровь.

А я?

Я видела пышные сады. Птиц, порхающих среди деревьев, и тепло солнечных лучей на щеках. Реку, лениво вьющуюся через лес. Переворачивающиеся страницы с аккуратным изогнутым почерком, заполняющим бумагу.

Но каждый раз, когда эти проблески приходили ко мне, они лишали меня сил. До такой степени, что я падала без сознания и иногда не просыпалась до следующего дня. Мои руки дрожали, и мы начали задаваться вопросом, вызвана ли моя хрупкость недостатком питания или чем-то совершенно иным.

Снаружи замка мелькает тень, и я резко выпрямляюсь, потянувшись к оконной защёлке, пока Марселла взбирается по стене к моей комнате. Когда я открываю окно, меня встречает свежий поток прохладного воздуха. Как только она оказывается достаточно близко, я протягиваю руку, и она хватается за неё, прежде чем ловко спрыгнуть в комнату.

Как только она оказывается на ногах, я прикрываю окно наполовину, чтобы сохранить тепло.

— На этот раз без простыни?

Она отряхивает платье.

— Да, дополнительная опора мне не понадобилась. Решила, что справлюсь и без неё.

Выпрямившись, она спрашивает:

— Ты ещё подумала над моим предложением?

В моей голове звучит предупреждение Девина.

«Она змея, Лира. Ей нельзя доверять. Она извратит всё, что сможет, чтобы добиться своего».

Затем вспоминаются вопросы Аэлии о том, не угрожала ли мне Марселла и не оказывала ли на меня влияние.

— Откуда мне знать, что я могу доверять твоему слову? — шепчу я.

Она хмурится так, словно я её оскорбила.

— Ты понимаешь, что из всех присутствующих здесь людей именно мне ты, возможно, можешь доверять больше всего?

— И ты говоришь это потому что…?

— Потому что, как я сказала тебе прошлой ночью, я не собираюсь выходить замуж за Сайруса. И если ты мне действительно не веришь…

Она запускает руку под юбки и достаёт клинок, блеснувший в лунном свете за её спиной.

Я поспешно отступаю назад, выставляя руки между нами.

— Что, убьёшь меня?

— Нет, дурочка, — шипит она и раскрывает ладонь, на которой плашмя лежит кинжал. — Если ты не доверяешь моему слову, это нормально. Потому что я тоже не доверяю твоему слову. Именно поэтому мы заключим кровную клятву. У нас не будет достаточно времени, чтобы естественным образом научиться доверять друг другу. А так нас будут связывать не только слова.

— А если я откажусь? — тихо спрашиваю я, глядя на клинок в её руке. — Что тогда? Убьёшь меня? Или… будешь мешать мне на испытаниях, чтобы я провалилась?

Она проводит языком по нижней губе и медленно качает головой.

— Я хочу, чтобы ты сделала выбор сама, потому что преимущества этой клятвы перевешивают недостатки отказа от неё. Принуждать кого-либо к магической кровной клятве безнравственно. Надеюсь, хотя бы в это ты можешь поверить.

Я всматриваюсь в её глаза.

Пытаюсь найти там правильный ответ.

Репутация её брата годами внушала мне ужас. Но даже если я откажусь и она не станет держать на меня зла, не пожалею ли потом о своём решении? Как бы сильно я ни любила Аэлию и других женщин, с которыми подружилась здесь, я понимаю: чем дальше будет продвигаться состязание и чем меньше останется участниц, тем легче подруга может превратиться во врага. По крайней мере, в этом случае я буду точно знать, что если в конце останемся только мы с Марселлой, она уступит мне своё место.

А после того, что я увидела на испытании, её способности не имеют себе равных.

Кроме того, могу ли я вообще доверять Девину? Я ничего не знаю об этом человеке, кроме того, что он хранит тайну моей болезни.

От короля.

— Если мы заключим кровную клятву… — Я прочищаю горло, которое сжимает напряжение. — Ты будешь защищать меня и помогать мне проходить испытания?

Её взгляд мечется между моими глазами.

— Да. А когда ты выиграешь руку Сайруса, ты помилуешь моего брата.

— Ты ведь понимаешь, насколько это проблематично, правда? Он убийц…

— Это была месть! — резко бросает она. — Никто даже не потрудился объяснить, что жрец замучил возлюбленную Коннора до смерти у него на глазах, а самого его держал в заключении и пытал восемь дней, Лира. Восемь!

Она качает головой, пытаясь справиться с тяжёлым дыханием, вздымающим грудь. Уже тише продолжает:

— Помилуй его, и я прослежу, чтобы он до конца жизни оставался под моим надзором, если именно это поможет тебе спать спокойнее по ночам. Обещаю.

Втянув воздух в лёгкие, я задерживаю дыхание и киваю, протягивая ей руку.

— Хорошо. Я согласна.

Она переводит взгляд с моей раскрытой ладони на мои глаза, затем протягивает мне свой кинжал.

Я упираю остриё в ладонь, борясь с инстинктом, который не позволяет мне пролить собственную кровь. Пульсация в голове возвращается — сначала медленная и едва заметная, затем начинает отбивать ритм. Мои руки дрожат: сперва слегка, потом всё сильнее и сильнее, пока я пытаюсь провести лезвием хотя бы на полдюйма. Но не могу сдвинуться с места.

— Дай сюда, — бормочет она после нескольких мгновений молчания.

Она мягко обхватывает мою руку своей, надавливает вниз и проводит лезвием примерно на два дюйма по моей коже, оставляя за собой кровавый след.

Я морщусь от жгучей боли. Пульсация в черепе соперничает с новым ощущением в ладони.

— Я бы сама справилась, — бормочу я.

— У тебя дрожали руки, — просто отвечает она, делая такой же порез на собственной ладони.

Убрав кинжал обратно под юбки, она протягивает руку.

— Это твой последний шанс передумать, Лира.

Быстро переведя взгляд с её руки на свою, а затем на её глаза, я напрягаю челюсть и делаю шаг вперёд.

С максимальной решимостью сжимаю её ладонь.

Я не могу сдержать сдавленный вскрик, когда боль пронзает меня насквозь, гораздо острее той, что причинил клинок. Она шикнула на меня, и я прикусила язык.

Что ты наделала?

Колени подкашиваются от боли.

Я оседаю на пол, сгибаясь пополам, всё ещё не отпуская её руку.

Боль в голове взрывается вспышкой образов.

Настолько ошеломляющей, что это похоже на попытку сделать глоток воды из бурной белой реки и едва не утонуть.

Лес, затянутый ползущим туманом.

Голубые розы, разбросанные по холму.

Чья-то тёплая рука, сжимающая мою.

Зеркало, разлетающееся на осколки.

Аэлия смеётся над чем-то, что я сказала.

Я стою в здании с обрушившейся крышей, пока идёт дождь.

Кровь оттирают с кровати.

Мужчина входит в меня, прижав к дереву.

Сады увядают и гниют.

Женщина в ночной сорочке прыгает ночью с балкона.

Река с двумя крестами.

— Лира?

Голос Марселлы возвращает меня в реальность, когда она отпускает мою руку. Она сидит на корточках передо мной. Карие глаза прикованы к моим, нос слегка сморщен.

— Ты только что…

Я тяжело дышу и едва способна выдавить хоть слово.

— Что?

Её глаза расширяются, губы сжимаются в тонкую линию. Во взгляде появляется какая-то отстранённость, прежде чем она качает головой, поднимается и протягивает мне руку, помогая встать.

Я принимаю её руку непорезанной ладонью и поднимаюсь на дрожащих ногах. Кровь стекает по моей руке, грозя запятнать белый мрамор под нами.

Я иду в ванную, а она следует в нескольких шагах позади.

Смыв кровь в раковине, я отступаю в сторону, позволяя ей сделать то же самое.

Словно от моей груди к зеркалу тянется невидимая нить, возникает сильное притяжение.

Требующее моего внимания. Словно кто-то наблюдает за нами. Я поднимаю взгляд. Там ничего нет.

Ничего, кроме наших собственных отражений.

Марселла вздыхает, закрывает кран и поворачивается ко мне, прислоняясь к туалетному столику.

— Что ты видела? — спрашивает она.

Я медленно качаю головой, и она скрещивает руки на груди.

— Лира, другого объяснения твоим глазам нет. Я знаю, что ты что-то видела. Не пытайся меня обмануть. Тебе показали реку с двумя крестами?

Мой рот приоткрывается.

— Откуда ты…?

— Под конец ты пробормотала это вслух. Эти видения были новыми или ты уже видела их раньше?

— О чём ты вообще говоришь? Это были просто… грёзы? — нервно смеюсь я. — Короткие вспышки… случайных вещей, которые ничего не значат. Просто… воображение.

Но её слова оседают внутри меня. Вплетают в меня истину, о которой я предпочитаю молчать.

Она наклоняет голову набок и прищуривается.

— Твои глаза были белыми. Полностью затуманенными. Такое бывает только у Провидцев. То, что с тобой происходит, встречается редко, но не является чем-то неслыханным. Это не грёзы. Даже близко нет. Это видения. Взгляд в будущее.

Я качаю головой, не желая принимать её слова.

— Нет, нет, этого не может быть…

— Может. Теперь скажи: то, что ты увидела, было хорошим или плохим?

Сглотнув, я едва выдавливаю:

— И тем и другим.

— Это невозможно, — усмехается она, но её лицо тут же меняется, когда она замечает страх в моих глазах. — Лира, это невозможно. Есть Светлые Провидцы, которые видят хорошее, что должно произойти, и Тёмные Провидцы, которые видят плохое. Не бывает и того и другого одновременно.

— Тогда я не знаю, что тебе сказать. И вообще, откуда ты знаешь о Провидцах, если я никогда о них даже не слышала?

— Всё это… засекреченная информация.

Она опускает взгляд на руку, которой заключила кровную клятву.

— Но в Совете короля есть Тёмный Провидец.

Я окидываю её взглядом.

— Если это засекречено, откуда тогда знаешь ты?

— Сначала расскажи мне, что именно ты видела. Это должен быть взаимный обмен.

Неохотно я пересказываю всё, что увидела. Однако пропускаю вспышку, в которой цеплялась за мужчину, пока он овладевал мной, прижав к дереву.

Закончив, я выжидающе скрещиваю руки на груди.

Между нами повисает нерешительное молчание, прежде чем она наконец говорит:

— Раньше я состояла в Ближнем круге Сайруса.

— Ты что?..

Я не успеваю договорить.

Раздаётся звон колокола, и наши глаза одновременно расширяются, когда мы резко поворачиваемся к двери.

Мы обе срываемся с места.

Забираясь в окно, Марселла бросает через плечо:

— Быстрее! Ложись в кровать!

Я закрываю окно и защёлкиваю задвижку, после чего ныряю под одеяло и замираю.

Звон колокола становится ближе.

Громче.

Когда я крепко зажмуриваюсь, звон внезапно прекращается.

Один удар сердца.

Второй.

Наступившая тишина оказывается почти страшнее самого звона. После этого я ещё долго лежу в темноте, пытаясь успокоить мысли. Пока наконец больше не могу бороться с усталостью.