Чья-то рука несколько ударов сердца лежит на моём горячем лбу, затем убирает волосы с висков и исчезает.

— Думаете, она очнётся к сегодняшнему вечеру? — спрашивает знакомый голос. Девин.

— Возможно, да, — отвечает кто-то другой. Голос низкий и хриплый от возраста. — Позовите одного из помощников, если она придёт в себя. Если начнёт приходить в сознание и станет беспокойной, немедленно дайте ей это.

На короткое мгновение воцаряется тишина, прежде чем Девин отвечает:

— Благодарю.

Гулкие шаги постепенно удаляются. Пока я лежу во тьме за закрытыми веками, до меня доносится скрип просевшего кресла.

— Лира, — шепчет Девин. — Лира, если ты меня слышишь, открой глаза.

Я изо всех сил стараюсь сохранять лицо расслабленным, а тело неподвижным. Сосредотачиваюсь на ровном подъёме и опускании груди.

— Лира, если ты всё ещё чувствуешь себя… плохо и они об этом узнают, они не смогут с чистой совестью оставить тебя здесь. Они захотят отправить тебя домой.

Всё ещё плохо… Неужели он действительно верит тому, что ему рассказала Леди Бетани?

— Девин, — раздаётся громкий голос, и я едва не вздрагиваю.

Тяжёлые шаги разносятся вокруг меня, приближаются и останавливаются рядом. Кресло возле меня снова скрипит, словно с него поднялся сидевший.

— Мой Король, — произносит Девин где-то надо мной. — Не ожидал увидеть вас.

— Я хотел её увидеть, — отвечает он.

И я готова поклясться, что чувствую на себе его взгляд.

— Что сказал лекарь?

— Что она может очнуться до вечера. Её состояние стабильное, и сейчас она просто отдыхает. Так что причин для беспокойства нет.

— Жара нет? — спрашивает Сайрус.

— Нет. Он предположил, что причиной мог стать укус одного из земляных драконов в садах.

— Они не ядовиты, — медленно произносит Сайрус.

— Большинство — нет. Но если это был какой-то гибрид, возможно. Либо это остаточная слабость после её недомогания прошлой ночью в сочетании с сильным стрессом, истощением и недостатком питания.

Сайрус тяжело вздыхает, и они оба замолкают. Я изо всех сил стараюсь не сбить ритм дыхания и не поддаться искушению открыть глаза.

— Почему бы тебе не пойти проверить Леди Бетани и остальных девушек? Возможно, стоит осмотреть их всех и, если потребуется, сделать небольшой перерыв в состязании, — негромко говорит Сайрус.

— Мы не можем позволить себе задержки, — отвечает Девин.

Голос Сайруса становится жёстким.

— Это приказ, Девин. Не просьба.

Девин прочищает горло, после чего его шаги постепенно затихают вдали. Кресло рядом скрипит ещё громче, когда Сайрус садится возле меня.

Сердце пропускает удар от его близости. За закрытыми веками вспыхивают обрывки снов. Удлинённые пальцы и глаза с вертикальными зрачками. Существо, поднимающееся на вершину тёмного холма.

— Лира, — выдыхает Сайрус.

То, как звучит моё имя на его губах, заставляет сердце дрогнуть. Уже одно то, что он знает его достаточно хорошо, чтобы произносить вот так, кажется мне честью.

Робкий палец касается моего предплечья и тут же исчезает.

Я приоткрываю глаза.

Потолок расплывается передо мной размытым узором резной роскоши: лепнина, люстры и эти проклятые обои с цветами и драконами на стенах. Я поворачиваю голову влево, туда, где сидит Сайрус.

Он с облегчением выдыхает и улыбается.

— Привет.

Я не могу сдержать собственную слабую улыбку и хрипло отвечаю:

— Привет.

Он наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени, и слегка склоняет голову, глядя на меня. На нём роскошная белая рубашка с длинными рукавами и оборками у воротника. За его спиной, небрежно брошенный на кресло, лежит красный камзол под цвет тёмно-алых брюк, облегающих его ноги.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он, переводя взгляд с моей руки, лежащей на кровати, обратно на лицо.

Медленно я приподнимаюсь, несмотря на протестующие мышцы. На мне всё ещё то кремовое платье, с цветами, рассыпанными по лифу и юбке. Заправив влажную прядь чёрных волос за ухо, я немного поворачиваюсь к нему.

— Немного кружится голова и мне жарко, но… думаю, всё в порядке.

Сайрус переводит внимание на одного из помощников и жестом указывает на дверь вдалеке, после чего тот поспешно уходит. Затем он поворачивается к прикроватному столику, берёт ткань, лежащую в миске с водой. Отжав её, он протягивает влажное полотенце.

— Можно?

Слегка кивнув в знак согласия, я позволяю ему осторожно прижать ткань к моему лбу на несколько мгновений, а затем провести ею по разным участкам лица. Вода ледяная и приятно успокаивает жар, покалывающий кожу.

Взгляд Сайруса изучает каждую черту моего лица, и на мгновение его глаза задерживаются на моих губах, пока он держит ткань у моей щеки. Дольше, чем у остальных мест. Затем он тихо прочищает горло и убирает её, снова опуская в воду.

— Ты голодна? Хочешь пить? Я могу принести тебе…

Помощник уже возвращается к нам, ведя за собой пожилого мужчину в белых одеждах, с лысой головой и длинной белой бородой. Старейшина Фредрик, если я правильно помню его имя. Именно он ухаживал за мной, когда я оказалась в лазарете после Испытания.

Он останавливается в ногах моей кровати и внимательно смотрит на меня.

— Ты помнишь своё имя?

Я киваю.

— Помнишь, где находишься?

Когда я снова киваю, он указывает подбородком на Сайруса.

— А кто это?

— Да, — тихо отвечаю я.

Сайрус поднимается с кресла. Его рост не сравнится ни с кем из тех, кого я когда-либо видела. Рядом с ним даже Старейшина Фредрик и помощник кажутся детьми.

— Старейшина Фредрик, как долго, по вашему мнению, ей следует оставаться в постели?

Пожилой мужчина отводит взгляд от меня и смотрит на Сайруса.

— Я бы рекомендовал как минимум до тех пор, пока к ней не вернётся нормальный цвет лица.

Все снова смотрят на меня, и от такого внимания я невольно вздрагиваю.

Сайрус кивает Старейшине Фредрику и помощнику.

— Благодарю. Я позову вас, если понадобится помощь.

Старейшина Фредрик кланяется, после чего уводит своего помощника через длинное прямоугольное помещение, и они исчезают за дверью.

Вокруг нас стоят ряды пустых кроватей. Трёх девушек, которых вчера отправили сюда, уже нет. Двух из них должны были исключить, возможно, они уже дома. Хотя Мо я тоже ещё не видела среди остальных. Вероятно, её перевели обратно в комнату.

Я свешиваю ноги с кровати в сторону Сайруса и говорю:

— Я хочу уйти отсюда.

— Уйти? — Сайрус тут же подаётся вперёд, готовый подхватить меня, если ноги подведут. Он протягивает раскрытые ладони в перчатках на случай, если мне понадобится опора. — Куда уйти? Тебе пока не следует ходить самостоятельно.

Я кладу ладони на его руки, поднимаясь с кровати, и борюсь с румянцем, вспыхнувшим на щеках при виде того, как мои руки лежат на его.

— Я не люблю лазареты.

— Понимаю. — Он слегка кивает. — Думаю, большинство людей их не любит.

Но он не знает, сколько времени я провела в них.

Я убираю руки с его ладоней и провожу ими по платью, пытаясь унять нервное напряжение, снова пробежавшее под кожей. Когда я поднимаю на него взгляд, он наблюдает за мной. И на короткий миг я всматриваюсь в его глаза, сама не понимая, что пытаюсь там найти.

— Где Марселла? Ты отправил её домой?

Он моргает.

— Нет, я не отправлял её домой. Она с остальными девушками.

— У неё были неприятности?

Он прищуривается.

— Почему у неё должны быть неприятности?

— Девин вызвал её раньше, и её не было около часа.

Его взгляд смягчается.

— Она тебе небезразлична?

Это скорее осознание, чем вопрос.

Я слегка отстраняюсь, удивлённая таким вопросом.

— Я…

Лёгкая улыбка касается его губ.

— Всё в порядке. Нет правила, которое запрещало бы вам дружить. И кроме того, моей жене будет позволено общаться с кем угодно.

Слово жене, произнесённое его губами, вызывает новый прилив румянца, и мне приходится заставить себя отвести взгляд от его рта. Опустив глаза, я поправляю ремешок на левом туфле, используя это как предлог перестать на него смотреть.

— Ты уверена, что с тобой всё хорошо? — спрашивает он. — Потому что я лишь хочу, чтобы тебе стало лучше. Если ты пролежишь несколько дней в постели, это никак не повлияет на твоё положение здесь, обещаю.

— Мне просто нужно что-нибудь поесть, вот и всё. После этого мне станет лучше, — честно бормочу я.

— Что ж, в таком случае… — с ослепительной улыбкой он предлагает мне согнутую в локте руку. — Это я вполне могу устроить.

Продев руку под его локоть, я молча благодарна за его поддержку, пока он выводит меня из лазарета. Мы медленно идём по коридорам, и я не могу удержаться от того, чтобы поглядывать по сторонам на каждом повороте. Пытаюсь запомнить расположение каждой комнаты. К счастью, Сайрус не заставляет меня поддерживать разговор.

Когда мы доходим до конца коридора с двустворчатыми дверями, он на мгновение стучит, а затем распахивает их.

Тёплый аромат сахара и ванили окутывает меня, и я невольно улыбаюсь.

Это кухня.

Трое поваров, занятых своими делами, замирают и одновременно переводят взгляды на нас в дверном проёме.

Сайрус склоняет голову.

— Добрый день. Не могли бы вы ненадолго оставить помещение в нашем распоряжении? Если это не доставит неудобств.

— Никогда, мой Король! — взвизгивает одна из женщин.

Все трое кланяются и, бросив свои занятия, выходят через боковую дверь.

Голод болезненно скребёт внутри при виде множества пирожных, фруктов, сыров и хлеба, разложенных по столешницам. Во всё это вложено столько заботы и гордости. Сыр нарезан идеально ровными ломтиками, а клубника вырезана в форме роз.

Сайрус подводит меня к столу и делает приглашающий жест.

— Можешь взять всё, что пожелаешь. Мне особенно, — он срывает несколько виноградин, — нравятся вот эти. Они из виноградников Эвердена. Полагаю, это самое близкое, что я когда-либо подойду к употреблению вина.

Улыбнувшись, я отпускаю его руку и делаю несколько шагов к выпечке. От сладкого запаха желудок предательски урчит. Я беру одно пирожное и сначала глубоко вдыхаю аромат, а затем откусываю кусочек.

Плечи расслабляются от восхитительного вкуса, лёгкий оттенок сливочного масла тает на языке.

Сайрус разворачивается и опирается спиной на столешницу, по одной отправляя виноградины в рот. Медленно и задумчиво пережёвывает их. Скользнув взглядом ко мне, наблюдает, как я откусываю ещё.

— Уже лучше? — спрашивает он.

Я киваю, всё ещё дожёвывая последний кусочек, прежде чем проглотить.

— Намного лучше, спасибо. Должна признать, здешняя выпечка превосходит всё, что я могла себе представить. Лучшая из всех, что я когда-либо пробовала. Не думаю, что моей матери когда-нибудь удавалось добиться такого идеального сочетания хрустящей корочки и мягкости.

— Ты пекла?

Глядя на наполовину съеденное пирожное в своей руке, я киваю и слегка поворачиваю его. Рассматриваю присыпанные сахаром края так, словно они могут выдать секрет рецепта.

— Да. Моя семья… мы пекари в Киламбере. Это практически всё, что я ела в детстве, потому что мы не могли позволить себе ничего другого, кроме остатков после выпечки. Лавка приносила достаточно денег, чтобы оплатить крышу над головой и…

Моя челюсть медленно расслабляется, губы приоткрываются.

Лекарства.

Вот почему мы оказались в таком тяжёлом положении. Стоимость лекарств была слишком высокой.

Я смотрю на свои ломкие пальцы, сжимающие пирожное. На бледную кожу, обтягивающую хрупкие кости. Сильнее стискиваю руку, чтобы она не задрожала, затем опускаю её вдоль тела и поднимаю взгляд на него.

Надеясь, что он не заметил того, что только что отразилось у меня на лице.

Я действительно больна.

Но он не должен об этом узнать. Он никогда не выберет себе в жёны женщину, которая может оказаться настолько больной, что станет обузой.

Он слегка склоняет голову, подхватывая оборвавшуюся фразу.

— Достаточно, чтобы оплатить крышу над головой и…?

Я прочищаю горло и опускаю взгляд, поспешно находя ближайшее оправдание.

— И восстановление после пожаров, конечно.

Это не ложь. Просто другая правда, которая всплыла первой.

Именно поэтому я так боялась драконов в детстве.

В памяти вспыхивает образ дикого красного дракона. То, как он рассекал небо, проливая на город потоки огня, пока мы все кричали и бежали.

Настолько не похожего на тех милых и изящных существ, что порхали сегодня в садах.

— А-а, понимаю.

Сайрус хмурится.

— Мне очень жаль, что тебя тоже затронули пожары в Киламбере. Я отправлял туда солдат помогать расчищать пепел и восстанавливать город.

Я смотрю на наполовину съеденное пирожное в своей руке.

Затем решаю откусить ещё кусочек, чтобы занять рот.

— Эй, — тихо произносит Сайрус.

Когда я поднимаю взгляд, он стоит совсем рядом. От его тела исходит тепло. Его взгляд скользит от моих глаз к губам, и он почти неслышно делает вдох.

Я выпрямляюсь и облизываю губы, на случай если на них остался сахар. Он снова поднимает на меня взгляд и робко улыбается.

— У тебя, эмм…

Он поднимает руку и указывает на свою левую щёку.

— Тут немного сахара…

Покраснев, я опускаю голову и провожу рукой по щеке, одновременно кладя последний кусочек пирожного на столешницу.

— Прости, вообще-то вот здесь.

Он качает головой и неловко усмехается, указывая на другое место на моей щеке.

Я замираю, пойманная его взглядом. Медленно приподнимаю подбородок чуть выше, навстречу ему.

Жду, когда он двинется.

Часто моргая, он слегка размыкает губы, переводя взгляд с моих глаз на щёку. И только после этого очень медленно, очень осторожно проводит дрожащим большим пальцем по моей коже.

От его прикосновения по телу расходится приятная прохлада.

— Вот так, — шепчет он.

— Спасибо…

Он опускает руку, и наши взгляды снова встречаются. На лицах у нас обоих появляются мягкие улыбки.

Мы словно застываем в этой близости, не желая разрывать возникшую связь. Молчание не кажется неловким. Оно тёплое и уютное.

И всё же в нём есть что-то опасное.

Чтобы не потеряться в этом ощущении, я первой нарушаю тишину:

— Что именно ты ищешь в жене?

Неуверенная улыбка сходит с его лица, когда он опускает взгляд на свои сапоги.

— Честно говоря, я не знаю. Я лишь надеюсь, что она сможет гордиться тем, кто я есть.

— Почему женщина не должна гордиться тем, что стоит рядом с Королём?

Это заставляет его снова посмотреть на меня.

— А что, если это единственное хорошее во мне?

У меня перехватывает дыхание от скрытого смысла этих слов.

— Титулы сами по себе не бывают ни хорошими, ни плохими. Ценность человека определяет его характер.

Он задумчиво прикусывает нижнюю губу и кивает.

— А что определяет характер?

Я открываю рот, затем несколько раз моргаю, пытаясь подобрать идеальный ответ.

Но, возможно, такого ответа не существует.

В итоге я говорю лишь:

— То, что ты говоришь и делаешь за закрытыми дверями. Когда думаешь, что никто не видит. Когда уверен, что никто никогда не узнает, и всё равно поступаешь правильно. Вот что определяет характер.

На его лице появляется искренняя улыбка, и, боги, от неё у меня трепещет сердце.

Невозможно отрицать, насколько он красив.

И, возможно, именно это однажды принесёт мне неприятности.

Чёткая линия челюсти. Благородные очертания носа. Пугающе прекрасные глаза. И то, каким тёплым становится его лицо, когда он улыбается.

Потому что если он выберет не меня… если я позволю себе слишком привязаться… это может меня уничтожить.

Он тихо произносит:

— Тогда я надеюсь когда-нибудь соответствовать тому характеру, которым обладаешь ты, Лира Голдбрук.

Я тихо усмехаюсь и опускаю взгляд к нашим ногам.

— А что, если это уже так? Что, если ты превосходишь меня в этом?

— Почему ты так думаешь?

Я снова смотрю на него.

— Потому что сам вопрос о том, как быть хорошим человеком, говорит о том, что тебе не всё равно. А это уже признак хорошего человека. Ты сам сказал в нашу первую совместную трапезу, что тебе не всё равно слишком сильно.

— Как и тебе, — мягко отвечает он.

— И мужчина, который ухаживает за цветами, не может быть нетерпеливым, грубым или безответственным. Иначе за этими стенами не было бы сада, который так прекрасно цветёт.

Он прячет тихий смешок, бросая взгляд в сторону столешницы.

— Ты мне льстишь.

— Значит, ты признаёшь, что в моих словах есть доля правды?

Он снова смотрит на меня, опираясь бедром на столешницу.

— Признаю, что стараюсь изо всех сил. Но я слышал о том, что сделала ты. И, на мой взгляд, всё, что сделал я, не идёт ни в какое сравнение.

Мои глаза расширяются, потому что я совершенно не понимаю, к чему он ведёт.

— И… что же это?

Я беру последний кусочек пирожного и съедаю его.

— Я слышал, что во время Испытания ты рисковала жизнью ради других девушек. Что спасла Марселлу. И, насколько мне рассказывали, до этого вы с Марселлой не ладили.

Я беру несколько ломтиков сыра.

— Да, не ладили.

— Почему?

Я быстро бросаю на него взгляд, прежде чем взять ещё немного сыра.

— Некоторые люди… просто не ладят друг с другом. Это всё равно что пытаться выращивать розы и азалии в одном кашпо. Им нужна разная почва, разное количество солнца и воды. Если заставить их расти вместе, одно из растений или даже оба неизбежно погибнут.

— Понимаю. Но ты спрашивала о ней раньше. Что изменилось?

Я откусываю кусочек сыра, обдумывая ответ, пока жую. Проглотив, говорю:

— Не знаю. Наверное, какими бы ни были мои разногласия с человеком, он всё равно заслуживает доброты.

— Значит, теперь вы подруги?

Я смеюсь.

— Не думаю, что зашла бы так далеко. И Марселла наверняка ударила бы тебя, если бы услышала подобное предположение.

Теперь смеётся он.

Но его смех постепенно стихает, уступая место чему-то более тихому. Более серьёзному.

— Я… правда сожалею обо всей боли и стрессе, которые причинило тебе это состязание.

Я перестаю жевать, замечая мягкость в его взгляде.

Он продолжает:

— Если… если когда-нибудь часть тебя… — он качает головой и опускает взгляд на наши сапоги, — захочет вернуться домой, я всегда позволю тебе это. Без вопросов.

— Я здесь потому, что ты меня заинтересовал, Сайрус, — шепчу я достаточно тихо, чтобы снова привлечь его внимание.

Он поднимает глаза.

— Возможно, сначала это действительно было возможностью улучшить жизнь моей семьи, этого я отрицать не стану. Но после наших разговоров и того, как я узнала тебя ближе…

Я делаю ещё один шаг к нему, пока между нами не остаётся всего несколько дюймов.

Ищу что-то в его глазах.

— Иногда мне кажется, что я смотрю в зеркало.

Его тёмные ресницы дрожат, а взгляд снова и снова скользит от моих приоткрытых губ к глазам.

Я сама незаметно подаюсь вперёд, притягиваемая к нему, словно мотылёк к огню.

Что именно меня так влечёт?

Его внешность? Его обаяние?

Наверняка даже без титула Короля я всё равно не смогла бы устоять.

В дверь стучат.

Мы оба краснеем и поспешно отступаем друг от друга.

Сайрус убирает длинные волосы со лба назад за шею. Я вытираю ладони о юбку платья.

— Мой Король? — раздаётся голос Девина по ту сторону закрытой двери. — Вы здесь?

Сайрус прочищает горло.

— Да, входи.

Дверь со скрипом открывается, и на пороге появляется Девин в своих золотых доспехах. Сначала он смотрит на Сайруса, а затем быстро переводит взгляд на меня. Его глаза встречаются с моими, затем скользят к моим ногам и снова поднимаются к лицу.

— Вижу, ты уже очнулась и чувствуешь себя достаточно хорошо, чтобы стоять на ногах?

— Да, — отвечаю я.

Он отводит внимание от меня и снова обращается к Сайрусу.

— Я вернулся в лазарет в поисках вас, и Старейшина Фредрик сказал, что вас там уже нет. Так что прошу простить вторжение. Но для вас прибыло письмо из Миллтона.

Он достаёт свиток и протягивает его.

Сайрус выпрямляется, коротко кивает и берёт письмо.

Девин продолжает:

— Если хотите быстро заняться этим, я могу проводить Лиру к остальным девушкам в библиотеку.

Сайрус прочищает горло и опускает свиток вдоль бедра.

— Верно. Спасибо, Девин.

Затем он снова смотрит на меня с отстранённой улыбкой.

— Если хочешь остаться здесь ещё немного, пожалуйста. В противном случае буду рад увидеть тебя позже.

Он склоняет голову и выходит, оставляя меня наедине с Девином.

Я перевожу взгляд обратно на столешницу. Есть больше не хочется, но мне не хочется и показывать Генералу свой румянец.

Я беру вырезанную в форме розы клубнику и откусываю кусочек, когда Девин негромко произносит:

— Рад видеть, что тебе стало лучше так быстро.

Проглотив ягоду, я пытаюсь понять, что ответить.

Потому что, когда я приходила в себя, Девин шептал о моей болезни. О том, что из-за неё меня могут отправить домой.

Так откуда он знает? И почему вообще позволил мне участвовать, если моя болезнь способна поставить под угрозу моё положение здесь?

И кроме моей слабости, что вообще представляет собой эта болезнь?

— Спасибо… — Я перевожу взгляд на него и, прежде чем откусить ещё кусочек, добавляю: — Наверное, я просто недостаточно ела.

Его брови приподнимаются, ясно выдавая его мысли.

— Правда? Лира, мы оба знаем, что это не так.

— Я несколько дней ничего не ела.

— Потому что была больна?

Я не могу понять, ставит ли он под сомнение мои слова или сомневается в том, что я вообще была больна. Не из-за того, что Леди Бетани держала меня запертой в комнате.

— Я могу достать тебе лекарство, ты же знаешь, — шепчет он и делает шаг ко мне. — Никто не узнает.

Я замираю.

Внимательно оглядываю его с головы до ног, пытаясь понять, стоит ли мне бояться или, наоборот, почувствовать облегчение.

Он протягивает раскрытую ладонь.

— Ты можешь мне доверять.

— Чего ты от меня хочешь?

Он вздрагивает от моей прямоты. И когда качает головой, я продолжаю:

— Ты правая рука Сайруса. Многие сочли бы сокрытие моей болезни от него изменой. Так чего же ты хочешь, если готов рискнуть таким обвинением? Зачем помогать мне?

Он медленно опускает руку.

— Ты не помнишь, о чём я просил?

— Нет, — выдыхаю я, опираясь спиной о столешницу. — А должна?

— Да, должна. Мы обсуждали это много раз.

Я прищуриваюсь, словно это поможет мне вспомнить.

— Ты знаешь, что у меня почти нет воспоминаний.

Между нами повисает тишина.

Он подходит ближе, внимательно изучая моё лицо, и осторожно приподнимает мой подбородок.

Всё моё тело мгновенно напрягается.

Пульс стучит в горле, пока его взгляд скользит вниз к моей шее. Осторожно удерживая меня за подбородок, он поворачивает мою голову сначала в одну сторону, затем в другую, после чего убирает руку.

Его покрытая щетиной челюсть напрягается.

— Ты что-то от меня скрываешь, не так ли?

Неужели следы на моей шее всё ещё видны? Но кроме Аэлии и Норы их никто не замечал. Если только в лазарете мне снова не дали лекарство. Тогда он мог увидеть их, когда нёс меня туда.

Неосознанно я прижимаю руку к горлу и отступаю ещё дальше от него, качая головой.

Он снова идёт следом.

— Ты что-то скрываешь от меня. Это связано с Марселлой?

— Не понимаю, о чём ты говоришь.

— Ты спасла её во время Испытания. Она змея, Лира. Ей нельзя доверять. Она исказит всё, что сможет, ради достижения своих целей.

Я замираю.

Недоумение на моём лице совершенно искреннее.

Тихо произношу:

— Мне нечего тебе рассказывать. Я спасла её потому, что не считала, что она заслуживает смерти.

Он выпрямляется и медленно кивает, но продолжает внимательно наблюдать за мной.

Я смотрю на дверь.

— Мы можем уже идти?