Я сажусь на кровати и потягиваюсь, замечая, что, пока за окном щебечут утренние птицы, в голове пульсирует странная боль. Я опускаю руки и, моргая сквозь сонливость, сжимаю и разжимаю пальцы.

Никакой боли. Даже намёка на вчерашнее испытание не осталось в мышцах. Сняв повязки, я обнаруживаю, что кожа совершенно цела. Без малейшего следа рубцов.

Странно.

Тем временем пульсация в голове усиливается. Я провожу рукой по затылку. Осторожно ощупываю череп, пытаясь понять, откуда именно исходит боль.

В дверь моей спальни начинают настойчиво стучать.

Сбросив одеяло с голых ног, я направляюсь через комнату. Плитка холодит босые ступни. Держа тело за дверью, я приоткрываю её и выглядываю наружу.

По ту сторону стоит леди Бетани с приклеенной к лицу улыбкой.

— Доброе утро, Лира.

— О… — нервно смеюсь я, быстро проводя рукой от виска назад по волосам. — Доброе утро, леди Бетани.

— Не могли бы вы объяснить, почему опоздали на два часа?

Мои глаза расширяются.

— Н-на два часа?

Её улыбка остаётся прежней, но в глазах что-то мелькает. Разочарование. Гнев.

— Именно. Вы не только пропустили завтрак, но мне пришлось перенести сегодняшний урок, потому что вы с Марселлой решили поспать подольше.

— Марселла? — повторяю я шёпотом.

Марселла должна была прийти прошлой ночью. И по какой-то причине… так и не пришла.

— Однако по пути сюда генерал сообщил мне, что вы плохо себя чувствуете. Если это правда, мне очень жаль это слышать. Полагаю, лучшее лекарство от любой болезни… — она протягивает маленький стеклянный флакон, — это, разумеется, отдых. Побольше жидкости, лекарства. И карантин.

— Карантин? — повторяю я, с трудом соображая из-за пульсации в голове.

— Да. Мне бы очень не хотелось, чтобы ваша болезнь передалась другим девушкам. Вы ведь понимаете?

Она вкладывает флакон мне в руку.

— Да.

Послушно взяв его, я слегка наклоняю сосуд. Внутри переливается красная жидкость. От стекла исходит тепло.

— Что это?

— Лекарство, разумеется. Чтобы вы быстрее почувствовали себя лучше.

Подняв взгляд обратно на неё, я бормочу:

— Спасибо…

Её улыбка становится шире, и она слегка склоняет голову, после чего сама берётся за дверную ручку и закрывает дверь. Снаружи раздаётся серия щелчков замков, и спустя мгновение я пробую открыть дверь, но она не поддаётся.

Она только что…

Заперла меня здесь?

Я снова пытаюсь открыть дверь, дёргая и поворачивая ручку, пока не начинаю колотить по ней.

— Подождите! — говорю я в щель между створками. — Леди Бетани! Пожалуйста. Я не хочу, чтобы меня здесь запирали!

Но в ответ слышу лишь тишину.

Я медленно опускаюсь на колени.

Как долго меня собираются держать здесь взаперти? И как получилось, что мы с Марселлой обе проспали? Конечно, после такого долгого и ужасного дня вчера мы все были измождены до предела. Но… Марселла хотела встретиться среди ночи. Ей нужно было обсудить что-то важное.

Я перевожу взгляд через плечо к окну. Небо голубое, а далёкие зелёные склоны Гор Серахейвен окутаны лёгким туманом. Затем смотрю на кровать.

Я совершенно не помню, как заснула прошлой ночью.

Опустив взгляд на ночную сорочку, я провожу большим пальцем по подолу.

Я даже не помню, как переоделась из своего платья.

Поднявшись с пола, я направляюсь в ванную. Поставив флакон, который дала мне леди Бетани, на столешницу, я умываю лицо холодной водой из раковины, затем выпрямляюсь и смотрю на своё отражение в зеркале.

Когда я моргаю, моё отражение делает то же самое с задержкой примерно в полсекунды.

Прищурившись, я наклоняюсь ближе к стеклу.

Снова моргаю.

Затем медленно наклоняю голову в одну сторону, потом в другую.

Опийный мак может вызывать галлюцинации. Возможно, это остаточный эффект того снадобья, которое мне дали вчера для лечения ожогов. Мак также объяснил бы, почему я так долго проспала: сильное обезболивание обычно сопровождается глубокой седацией. Хотя я не помню, чтобы после лазарета принимала какие-либо настойки.

Из комнаты доносится тихое шуршание.

Оно достаточно отвлекает меня, чтобы я подняла тяжёлую голову и заметила что-то лежащее на полу.

Письмо.

Я поднимаю его в нескольких плитках от двери. Сломав восковую печать на обратной стороне, отмеченную буквой «А», я узнаю знакомый почерк.

Лира,

Это всего на двадцать четыре часа. Мне очень жаль. Обещаю, это не в моей власти.

Не пей ничего из того, что даст тебе леди Бетани.

Сложив письмо, я прячу его под матрас. Затем вновь перевожу внимание на ванную. С этого ракурса мне виден стоящий на столешнице флакон и уголок зеркала.

Я сажусь на скамью у окна и прислоняюсь щекой к стеклу, согретому солнечным светом.

Двадцать четыре часа.

Полагаю, при любых других обстоятельствах я была бы рада провести время в одиночестве и тишине. Смотреть на бескрайний пейзаж за пределами замковых земель. Но мой взгляд скользит от вершин Гор Серахейвен к водопадам, затем к озеру у подножия Виталиса. К безупречному блеску мостов, к каменным дорожкам внутреннего двора.

Странно, если учесть…

Боль в черепе снова вспыхивает ровным ритмом.

Тук.

Тук.

Я отстраняюсь от окна и смотрю на одну из плит дорожки.

Она отличается от остальных настолько, что сразу бросается в глаза.

Бесцветная.

Шероховатая и неровная.

Перед глазами проносятся обрывки вчерашних испытаний. Я ползу по земле, окрашенной красным. Женские тела падают на землю. Из них торчат стрелы.

Я пытаюсь думать о чём-нибудь другом.

О цветах.

О вспышках голубых роз и чёрных волнистых холмах. О красоте и покое.

Из глубин моего подсознания вновь всплывает песня, и я начинаю тихо напевать её вслух, пытаясь удержать мелодию. Когда мне это удаётся, сердце начинает биться быстрее.

Потому что, глядя на ту неправильную плиту и напевая далёкую песню, я вспоминаю.

Виталис был разрушен очень давно.

После того как Король Аарик взошёл на трон, он практически уничтожил замковые земли.

И всё же…

Куда бы я ни посмотрела, передо мной открывается захватывающий вид.

Безупречный.

Совершенный.

Точно такой же, как на старых картинах, которые я видела в Киламбере.

Когда стук в голове начинает стихать, я постукиваю пальцем по стеклу, ожидая, что пейзаж за окном изменится.

Закрыв глаза, я продолжаю напевать. А когда снова открываю их, ожидаю увидеть уже другую картину.

Но всё остаётся таким же, как прежде.

Кроме…

Той самой плиты больше нет.

На её месте лежит идеально ровная, ничем не отличающаяся от остальных. Теперь я даже не могу определить, где именно она находилась раньше.

Боги небесные.

А что, если я действительно больна?

Стук заставляет меня распахнуть глаза. Я отрываюсь от холодного оконного стекла. Комната утопает в тенях, а по коже пробегает холодок.

Ночь.

И всё же… я не помню, как заснула.

Но боль в голове исчезла.

Стук повторяется, и я вздрагиваю, заметив силуэт за окном.

По ту сторону.

Мой взгляд встречается с тёмными глазами, и у меня отвисает челюсть.

Марселла?

Её глаза сужаются, и она нетерпеливо указывает на нижнюю часть оконной рамы. Вскочив со скамьи, я провожу пальцами вдоль её нижнего края. Я прекрасно помню, что в первый день, когда очнулась здесь несколько недель назад, искала защёлку, но ничего не нашла. Марселла указывает на конкретное место. Следуя её жесту, я провожу рукой вверх и влево по раме и нащупываю скрытую защёлку.

Я открываю её.

Рама скрипит от долгого бездействия. Я наклоняюсь вперёд и высовываю голову наружу.

— Во имя Богов, что ты там делаешь?!

Её босые пятки свисают с узкого выступа шириной всего в несколько дюймов, который опоясывает этот этаж замка. Она держится за длинную полосу ткани, перекинутую через какую-то часть архитектурного выступа над окном.

У меня снова отвисает челюсть.

— Это что… простыня?

— Помолчи и помоги мне забраться внутрь! — огрызается она, приседая на дрожащих ногах и цепляясь за простыню так, словно от этого зависит её жизнь.

Я хватаю её за талию, и вместе мы медленно подтягиваем её ближе к открытому окну, пока наконец не затаскиваем внутрь.

Выпрямившись, она тяжело дышит.

Проводит руками по голове, приглаживая густые тёмные волосы.

— Ты выпила то, что дала тебе леди Бетани?

Моргнув от её резкого тона, я отвечаю:

— Нет. Флакон в ванной.

— Покажи мне.

Я веду её в ванную, беру флакон со столешницы и протягиваю ей.

— Вот. Мне сказали не пить его.

— Кто сказал?

— Сайрус.

Она наклоняет голову, и её глаза сужаются.

— Ты его видела?

— Нет, получила от него письмо.

Она раздражённо выдыхает и закатывает глаза, после чего забирает у меня флакон и выдёргивает пробку.

— Что ты делаешь? — бормочу я, успев заметить своё отражение в зеркале, прежде чем снова посмотреть на неё.

— То, что должна была сделать ты, — отчитывает она и выливает содержимое в слив раковины.

Красная жидкость с бульканьем уходит в сток, и Марселла открывает кран, смывая её остатки.

— Что это было? — спрашиваю я у неё за спиной.

Она поднимает взгляд на меня в зеркале.

Заставляя и меня посмотреть туда же.

Она ополаскивает флакон и бормочет:

— Не знаю. Но от него исходил странный запах, который вызвал у меня подозрения, хотя я и не могу объяснить почему. Но флакон сохрани. И если она спросит — ты его выпила.

Наконец она вставляет пробку обратно и поворачивается ко мне, протягивая флакон.

Я ставлю его на столешницу в ванной.

— Ты должна была встретиться со мной прошлой ночью, но так и не пришла. Сколько вина ты выпила на балу?

Она скрещивает руки на груди и рычит:

— Опять ты за своё?

— Думаю, в вино что-то подмешали. Несколько недель назад я видела в дальнем конце сада опийный мак. Он известен своими целебными свойствами, но также вызывает галлюцинации и сильную сонливость.

Её взгляд остаётся жёстким, но она слегка склоняет голову набок.

— Это объяснило бы, почему мы обе проспали, — продолжаю я уже тише, сгибая и разгибая пальцы перед ней. — И как иначе объяснить, что это больше не болит, хотя ожоги были такими сильными?

— Это был ожог третьей степени. Возможно, у тебя просто обгорели нервные окончания. Или тебе дали драконью кровь.

— Возможно, но… — Я сглатываю свою нерешительность. — Драконья кровь вызывает настолько яркие сны? Галлюцинации?

Её лицо становится непроницаемым, и она делает маленький шаг назад.

— Галлюцинации вроде… чего?

Я качаю головой, не желая облекать свой страх в слова. Не желая выпускать их наружу.

Вместо этого я спрашиваю:

— Почему ты хотела встретиться со мной?

Она переводит взгляд на мои руки, затем снова смотрит мне в лицо.

— Почему ты пожертвовала собой ради меня во время испытаний?

— Ты поступила бы так же ради меня, — слишком поспешно отвечаю я, прежде чем понимаю, что эти слова продиктованы скорее привычкой, чем уверенностью.

Она фыркает.

— Ты уверена? Всё-таки Брайрстоун и всё такое.

— Я не собиралась позволить тебе или кому-либо ещё умереть, если могла этому помешать.

— Потому что чувствовала бы себя виноватой? — настаивает она, подаваясь вперёд.

— Ты говоришь о вине так, будто это что-то плохое, — шепчу я. — Это совесть.

Её тёмные глаза сужаются, внимательно изучая меня.

— Такое мышление может тебя убить.

Я делаю ещё один шаг вперёд, сокращая расстояние между нами.

— Тогда объясни мне, почему ты помогала стольким другим женщинам во время испытаний. Если ты типичная Брайрстоун. Хладнокровная убийца.

Когда она не отвечает, я добавляю:

— Потому что ты знаешь, что я права. И знаешь, что здесь что-то не так. Что-то, что, если зайдёт слишком далеко, превратится в чувство вины, которое будет преследовать тебя всю жизнь.

Она слегка приподнимает подбородок, оценивая меня.

— О чём ты недоговариваешь, Лира?

Я качаю головой и наконец произношу это вслух:

— Несколько недель назад, когда я собиралась выдать тебя за кражу того ножа, я кое-что увидела. Мы шли по коридору, в котором я раньше не бывала. В одной комнате служанки складировали банки с кровью. Нашей кровью.

Она фыркает и закатывает глаза, услышав столь невероятное признание.

— Возможно, это было… как ты тогда выразилась несколько недель назад?.. Твоё «богатое воображение»?

Я резко подаюсь вперёд и хватаю её за предплечье так крепко, что пальцы впиваются в кожу.

— Я серьёзно. Именно поэтому я тебя не выдала. Здесь происходит что-то ещё. И я думаю, ты это знаешь. Поэтому тебя не интересует состязание за сердце Сайруса.

Её взгляд не отрывается от моего. Спокойный. Невозмутимый. Но и не жестокий.

— Тебе страшно.

— А тебе нет, да? — резко спрашиваю я. — Соври мне ещё раз и скажи, что это не так.

Несколько ударов сердца она остаётся неподвижной.

Затем выдёргивает руку из моей хватки.

Я понижаю голос, придавая ему требовательность, которой обычно в нём нет.

— Зачем ты на самом деле хотела встретиться со мной, Марселла?

— Потому что ты знаешь, кто я.

Она медленно подходит ближе, и я готова поклясться, что её тень в зеркале за спиной выглядит неправильно.

Сглотнув, я киваю.

— Да. Твой брат…

— И Сайрус тоже знает. Я не хочу выходить за него замуж, Лира.

Я упираюсь спиной в стену ванной.

От её последнего признания мои плечи немного расслабляются.

— И почему же?

Она внимательно изучает мои глаза, затем долго выдыхает.

— Ты была права. В первую ночь я украла тот нож, потому что была… если честно, немного напугана. Не могла понять почему. Правда в том, что меня воспитывали как воина. Моё оружие даёт мне чувство безопасности. А здесь я вынуждена носить роскошные платья и учить этикет… Это против моей природы. И когда самым острым предметом, который мне разрешено держать в руках, оказывается столовая вилка, я украла тот нож при первой же возможности.

Я не напоминаю ей, что столовые приборы не идут ни в какое сравнение с кинжалом.

Тем более с мечом, топором или луком.

Вместо этого медленно спрашиваю:

— Ты приехала сюда просить помилования для своего брата, не так ли? Но как ты собираешься добиться этого, если не собираешься выходить за Сайруса? Даже если продержишься все шесть месяцев, этих денег всё равно не хватит, чтобы выкупить брата из тюрьмы.

— Поэтому ты мне и нужна, Лира.

Склонив голову набок, я медленно спрашиваю:

— Чего именно ты хочешь от меня?

— Я хочу, чтобы ты завоевала руку Короля. А когда это произойдёт, я хочу, чтобы ты, став Королевой, помиловала моего брата за его преступления. И освободила его.

Я скрещиваю руки на груди.

— И, при всём уважении, почему я должна сделать что-то подобное?

— Потому что я могу тебя защитить.

Я понижаю голос.

— От чего именно?

— От других женщин. От испытаний. Если замок окажется в осаде. Но тебе придётся довериться мне так же, как я сейчас рискую и доверяюсь тебе.

Мы обе молча смотрим друг на друга.

— Ты предлагала такое кому-нибудь ещё из участниц? — спрашиваю я.

— Нет. Никому не предлагала и не собираюсь.

— Тогда почему? Почему именно мне?

Она указывает на мою руку.

— Потому что только ты попыталась бы меня спасти, даже после того, как я ужасно с тобой обращалась. Остальными не так легко управляет чувство вины. По мере того как испытания будут продолжаться, а состязание станет более напряжённым, другие могут начать действовать из отчаяния. А отчаяние способно привести к весьма смертельным решениям.

— То есть ты обеспечиваешь мою безопасность во время испытаний и за их пределами, а если я завоюю его руку, то помилую твоего брата? — уточняю я.

Она кивает.

Ты не можешь убежать от меня.

Этот болезненный, змеиный голос снова звучит в моей голове. Да, она может защитить меня от других женщин и от испытаний. Но что насчёт того, что преследует меня в собственном сознании? Сможет ли она защитить меня от самой себя?

Где-то раздаётся звон крошечного высокого колокольчика, и наши глаза расширяются.

— Что это было? — пискнув, спрашиваю я, и мы обе бросаемся из ванной.

Она бросает взгляд на дверь спальни, затем спешит к окну. Схватив простыню, которую оставила на подоконнике, она забрасывает её на плечо.

— Закрой защёлку и немедленно ложись в постель. Быстро!

— Это звучит совсем как тот колокол, о котором говорила леди Бетани…

— Я знаю! — огрызается она, выбираясь в окно. — А теперь иди!

— Но правила… А если это что-то срочное? Если нас прямо сейчас собирают?

— Посреди ночи? — резко отвечает она. — Если собираешься мне доверять, начинай сейчас. Ложись в постель. Притворись, что спишь.

Она начинает осторожно продвигаться вдоль внешней стены замка.

С дрожащими руками я закрываю окно и защёлкиваю замок. Колокольчик снова звенит за дверью.

Теперь ближе.

Я бросаюсь к кровати, забираюсь под одеяло и крепко зажмуриваюсь. Медленно вдыхаю и выдыхаю через нос, стараясь успокоить сердце.

Дзинь. Дзинь. Дзинь.

Тонкий и резкий.

Словно умоляет меня открыть глаза.

И чем громче он становится, тем сильнее я зажмуриваюсь, заставляя себя не поддаться искушению открыть их.

Раздаётся медленный, намеренный звук скользящего металла. Словно кто-то отодвигает засов. Его сменяет тихий скрип, будто открывается дверь моей комнаты.

Наступившая после этого тишина ощущается как иглы, впивающиеся в кожу.

Спустя бесконечно долгий миг дверь снова скрипит и мягко закрывается.

А затем колокольчик звенит ещё раз, постепенно удаляясь и затихая.