Хроника правления Нервы

К. Фульвий Валент – К. Антистий Вет. 847 г. от основания Рима, 96 г. от Р.Х.

Нерва провозглашен императором благодаря влиянию тех, кто погубил Домициана.

Его мягкое и умеренное правление грешит даже избытком снисходительности.

Нерва Август (в 3-й раз) – Виргиний Руф (в 3-й раз). 848 г. от основания Рима, 97 г. от Р.Х.

Смерть Виргиния. Тацит, назначенный консулом-суффектом, произносит надгробную речь.

Кальпурний Красс организует заговор против Нервы, но тот его прощает.

Преторианцы жаждут отомстить за смерть Домициана; подстрекаемые префектом претория Касперием Элианом, они собираются мятежной толпой и принуждают Нерву выдать им убийц его предшественника.

Приходят известия о победе над варварами в Паннонии.

Нерва, понимая, что империя нуждается в более твердой опоре, чем он сам, усыновляет Траяна, командовавшего тогда армией в Нижней Германии.

Нерва Август (в 4-й раз) – Траян Цезарь (во 2-й раз). 849 г. от основания Рима, 98 г. от Р.Х.

Нерва умирает в конце января.

Прежде чем убить Домициана, заговорщики приняли все необходимые меры, чтобы возвести на его место Нерву. Таким образом, уже в тот же день, 18 сентября, Нерва был провозглашен и признан императором. На его стороне был префект претория Петроний Секунд, который, несомненно, своим авторитетом склонил подчиненные ему когорты. Камергер Парфений также поддержал его, используя свое влияние среди друзей. Сенаторам не нужно было уговаривать: они ненавидели Домициана и были преисполнены уважения к Нерве – поэтому они с искренним воодушевлением удостоили его всех почестей и титулов, составляющих императорское достоинство.

Среди этих поздравлений и всеобщего ликования один мудрый друг осмелился обратиться к новому правителю с совершенно иными словами. Аррий Антонин, дед по матери императора Тита Антонина, обняв Нерву, сказал, что считает империю счастливой, получив его во главе. «Но что касается тебя самого, – добавил он, – я скорее склонен жалеть твою судьбу, чем хвалить ее. Ты теряешь покой частной жизни – и каким бурям себя подвергаешь? Сколько трудов! Сколько опасностей – и для твоей личности, и для твоей репутации, до сих пор безупречной! Тебе придется оберегаться от козней врагов; тебе придется опасаться алчности друзей, которых ты не сможешь удовлетворить без вреда для общественного блага, но и отказать им не сможешь, не превратив их рвение в ненависть к тебе».

У Аррия был конкретный повод предостерегать Нерву об опасностях. Преторианцы скорбели о Домициане: они громко требовали выдачи его убийц, и лишь с большим трудом их удалось успокоить уговорами знатных граждан и обещанием Нервы выплатить им вознаграждение. Они, казалось, утихомирились, но это был лишь тлеющий огонь, вскоре вновь разгоревшийся и причинивший Нерве, как мы увидим, серьезные тревоги.

Легионы, расквартированные в провинциях, последовали примеру столицы, за исключением, впрочем, армии Паннонии, где, по утверждению Филострата [1], произошли волнения, подавленные, как мы склонны верить, красноречием софиста Диона Хрисостома, находившегося в изгнании в тех краях. Однако факт, опирающийся лишь на свидетельство этого склонного к вымыслам писателя, кажется мне крайне недостоверным.

Нерва по своим добродетелям заслуживал возвышения, которого удостоился. Он обладал чрезвычайно рассудительным и умеренным характером, любил добродетельных людей и уважал законы. Ему не хватало лишь твердости и решительности, чтобы стать идеальным правителем. Будучи от природы мягким и даже робким, он, понятно, не приобрел крепости с годами, и семьдесят лет жизни [2], вкупе с постоянно слабым здоровьем, превратили его мягкость в слабость.

Его правление восхитило римлян, тем более остро ощущавших счастье после жестокостей тирании, от которой они только что избавились. Начало правления Нервы Плиний называет «возвращением свободы». Тацит [3] хвалит этого мудрого принцепса за то, что он сумел соединить две прежде несовместимые вещи – верховную власть одного человека и свободу граждан, и век, открытый Нервой, стал, по его словам, «веком общественного благоденствия».

Первой заботой Нервы стало исправление зол предыдущего правления. Он прекратил преследования тех, кого обвиняли в оскорблении величества, и полностью отменил эту ненавистную и жестокую практику, наводившую ужас на честных людей и бывшую одним из главных орудий тирании. Он также положил конец гонениям на христиан, запретив обвинять кого-либо по причине иудейства. Он вернул изгнанников и отменил несправедливые конфискации их имущества. Среди тех, кому император вернул прежнее положение, история особенно отмечает Юния Маврика, брата Арулена Рустика; Аррию, вдову Тразеи; Фаннию, дочь Аррии и невестку Гельвидия Приска, казненного Домицианом; и нам нельзя забыть апостола святого Иоанна, который тогда покинул остров Патмос и вернулся в Эфес.

Не ограничиваясь защитой и восстановлением в правах и имуществе тех, кого клевета лишила всего, Нерва покарал их клеветников. Вольноотпущенники и рабы, чьи доносы погубили их патронов и господ, были преданы смерти; также было постановлено, что впредь ни один человек рабского состояния не может быть выслушан в суде против тех, кому он служил или служит. Прочие доносчики, хотя и не подверглись столь суровому наказанию, тем не менее испытали на себе справедливость Нервы, который ужесточил меры против них, возобновив и дополнив эдикт Тита, о чем говорилось в своем месте.

Люди самого высокого ранга занимались этим недостойным ремеслом [доносительством], и легко понять, что их влияние и власть ограждали их от заслуженного наказания; однако они находились в состоянии унижения, которое стало предметом всеобщей радости. В качестве примера можно привести знаменитого Регула. Он униженно просил прощения у Плиния, чьих друзей преследовал и кого лично оскорблял. Он боялся, что Плиний выступит против него в сенате, и, чтобы добиться забвения прошлого, прибег к посредничеству всех, кто, как он знал, имел какое-то влияние на Плиния. Плиний действительно воздержался от обвинений этого негодяя, который был богат, интриган, которому многие льстили, а ещё большее число боялось его, считая способным навредить – мотив, более сильный для большинства людей, чем привязанность. Кроме того, Регул был осторожен при Домициане и тщательно скрывал свои преступления. Но злодеяние, совершённое прямо в сенате против самого добродетельного гражданина Рима, показалось Плинию более достойным предметом его усердия.

Известно, что когда Гельвидий Приск был обвинён в сенате, бывший претор Публиций Церт проявил подлую жестокость, схватив его и помогая страже отвести в тюрьму. Церт был вознаграждён за это преступление: ко времени смерти Домициана он был управляющим государственной казной и назначенным консулом. Именно этого отъявленного преступника Плиний решил атаковать – из почтения к памяти Гельвидия, из привязанности к Ании и Фаннии, недавно вернувшимся из изгнания, и из желания отомстить за добродетель и общественную нравственность, подло оскорблённые. Хотелось бы, чтобы к этим похвальным мотивам он не добавил ещё и стремления к славе.

В осуществлении этого замысла он действовал с равной осмотрительностью и смелостью. Он позволил пройти первым дням правления Нервы, в течение которых все спешили воспользоваться благоприятным моментом, шумно требуя и получая правосудие против своих личных врагов – с той, однако, оговоркой, что преследовали лишь слабых и мало влиятельных. Плиний счёл более разумным дать время первому пылу утихнуть, а умам – успокоиться, чтобы всё делалось по правилам и чтобы Церт не мог утверждать, что стал жертвой народного гнева против прежнего правления. Он был готов действовать в одиночку, если потребуется, но счёл уместным обсудить дело с Антеей, вдовой Гельвидия, Фаннией, её свекровью, и Аррией, матерью Фаннии, и спросить, хотят ли они присоединиться к обвинению. Они с радостью согласились, и Плиний приготовился преследовать Церта от имени этих дам и от своего собственного.

В первый же заседавший после этого сенат он поднялся и попросил слова. Начав с общих рассуждений, он был выслушан с большим вниманием. Но когда он перешёл к сути и назвал имя обвиняемого, раздались всеобщие протесты: со всех концов зала послышались возгласы против него. Его спрашивали, почему он говорит не в свою очередь, почему хочет занять сенат делом, которое магистраты даже не вынесли на обсуждение. Некоторые кричали: «Опять новые опасности! Мы едва спаслись – дайте нам хотя бы пожить в мире!» Плиний выслушал все эти крики без смятения, не теряя самообладания, поддерживаемый, как он сам отмечает, важностью своего предприятия и понимая разницу между тем, чтобы быть неприятным или осуждённым. Однако он не смог ни возобновить, ни продолжить речь, поскольку консул приказал ему ждать своей очереди.

Пока обсуждались текущие дела, к Плинию подошёл один из консуляров и сделал ему строгое внушение насчёт смелости его поступка, уговаривая отступить. «Ты обратишь на себя внимание будущих принцепсов», – сказал он. – «Тем лучше, – ответил Плиний, – если они окажутся дурными». Едва первый советчик отошёл, как появился второй. «Что ты делаешь? – сказал он Плинию. – О чём ты думаешь? Какой опасности ты себя подвергаешь? Почему ты полагаешься на нынешнее положение вещей, не имея никаких гарантий на будущее? Ты нападаешь на человека, уже управляющего казной и вскоре ставшего консулом, чьё влияние огромно, у которого есть могущественные друзья!» Он упомянул, в частности, командующего сирийскими легионами, о котором Плиний мимоходом замечает, что его репутация была весьма сомнительна [4]. На эти горячие увещевания Плиний отвечал неизменно: «Я всё взвесил, всё предусмотрел и не отказываюсь быть наказанным, если потребуется, за очень хорошее дело, пока я добиваюсь возмездия за подлую и недостойную жестокость».

Наконец настало время высказывать мнения. Те, кто говорил первыми и возглавляли собрание, почти все защищали Церта, хотя его имя даже не называлось, и таким образом сами применяли к нему общие выражения обвинителя. Когда очередь дошла до Плиния, он твёрдо отстаивал начатое: он тут же опровергал все доводы защитников Церта и – силой ли своих аргументов или твёрдостью поведения – переубедил всех. Те, кто сначала кричал против него, теперь аплодировали ему. Один лишь Веиент попытался возразить, но не смог добиться внимания; это вызвало перепалку, и консул закрыл заседание, ничего не решив. Плиния осыпали комплиментами и поздравлениями. Его особенно благодарили за то, что он избавил сенат от упрёков в непоследовательности и пристрастности – в снисходительности к своим членам, в то время как к другим виновным применялась строгость.

Дело не пошло дальше. Нерва не допустил его повторного рассмотрения в сенате, но лишил Церта предназначенного ему консульства. Так он оказал лишь половину правосудия – что уже было немало для принцепса, который лучше умел поощрять добрых, чем наказывать злых.

Эта чрезмерная снисходительность Нервы была ему высказана – не грубо, но свободно – Юнием Мавриком, о котором мне уже не раз приходилось упоминать. Этот серьёзный сенатор, вернувшись из ссылки, однажды обедал с императором, и среди гостей был Веиент, один из орудий тирании Домициана. Зашла речь о слепом Катулле Мессалине, уже покойном, память о котором была ненавистна из-за его гнусных доносов и кровавых предложений, которые он всегда первым вносил в сенате. Когда все высказали о нём много дурного, сам Нерва задал вопрос: «Как вы думаете, что бы с ним случилось, доживи он до наших дней?» – «Он бы ужинал с нами», – ответил Маврик [5].

Нельзя было сказать ни лучше, ни правдивее. Нерва был бы рад торжеству добродетели, но не умел ни остановить порок, ни злоупотребление добром. Свобода, которую он предоставил для мщения доносчикам, выродилась в произвол; и Дион приводит по этому поводу замечательные слова Фронтона, консулярия и умного человека, который, видя, как обвинения множатся без конца, а вследствие этого накаляются страсти и разгораются распри, осмелился сказать: «Конечно, тяжело повиноваться принцепсу, при котором никому ничего не дозволено; но не меньшая беда, когда всё дозволено всем».

Впрочем, я не стал бы полностью принимать эту несколько раздражённую критику. Фронтон не отдавал должного правлению Нервы, которое, за исключением одного пункта – чрезмерной снисходительности, – было вполне достойно похвалы и следовало образцу правления Тита. Как и Тит, он подтвердил эдиктом все дары своего предшественника. Плиний сохранил для нас этот эдикт, проникнутый добротой. «Я предпочёл, – говорит Нерва [6], – общественное благо своему покою; и моё намерение, принимая власть, состояло в том, чтобы давать новые милости и утверждать старые. Пусть те, кто получил их от моего предшественника, не сомневаются и не опасаются, что память о принцепсе, которому они обязаны, повредит их прочности. Я даже не намерен отменять эти пожалования, чтобы потом вернуть их и чтобы благодарность была мне: я не хочу утруждать тех, кто ими пользуется, обязывая их испрашивать подтверждение. Пусть они позволят мне заняться раздачей новых даров и знают, что у меня следует просить лишь того, чего у них нет».

Этот язык в устах Нервы был серьезен, и он доказал его искренность делами. Он выделил значительные суммы на покупку земель, которые затем распределил среди бедных граждан. Он обеспечил питание и воспитание детей обоего пола, рожденных от бедных родителей, по всей Италии. Своей щедростью он облегчил участь нескольких городов, пострадавших от различных бедствий. Он отменил дополнительные налоги, которыми облагали тех, кто медлил с уплатой податей.

Чтобы покрыть эти и другие подобные расходы, он поручил сенату назначить комиссаров, которые должны были сократить государственные расходы; он сам урезал свои траты, отменил празднества и зрелища, требовавшие огромных затрат; наконец, испытывая нехватку денег, он продал драгоценную утварь, украшения и даже земельные владения – как из своего личного имущества, так и из императорского домена.

Проявляя глубокое уважение к сенату, он не принимал ни одного решения, не посоветовавшись с главами этого auguste собрания; и, следуя примеру Тита (который первым так поступил) и вопреки практике Домициана (никогда не дававшего такого обещания), он поклялся, что не казнит ни одного сенатора. Он сдержал слово: когда Кальпурний Красс, потомок древних Крассов, вместе с другими членами сената составил против него заговор, Нерва буквально повторил поступок Тита в аналогичном случае. Он усадил заговорщиков рядом с собой на зрелищах и вручил им мечи гладиаторов, предложив проверить, хорошо ли они заточены, – тем самым отдав свою жизнь в их руки. Вся его месть за столь преступный заговор свелась к изгнанию Кальпурния Красса в Тарент; он не внял и возражениям сенаторов, осуждавших его милосердие как чрезмерное и опасное.

Нерва отправлял правосудие усердно и мудро: изучение права было наследственной традицией в его семье. Его дед [7] был одним из величайших юристов Рима. Он подтвердил закон Домициана, запрещавший кастрацию, и отменил разрешение Клавдия на браки дяди с племянницей. Я уже упоминал о двадцатипроцентном налоге на боковые наследства, введенном Августом. К предусмотренным изначальным законом исключениям Нерва добавил новые, проложив путь Траяну к еще большей справедливости и щедрости в этом вопросе.

Все эти проявления мудрости и добродетельного правления показывают, что Нерва по праву гордился тем, что управлял так, будто мог, покидая власть, дать отчет во всех своих действиях и без страха вернуться к частной жизни. Он никогда не забывал о скромности: отказывался от чрезмерных почестей, запретил возводить себе золотые и серебряные статуи и считал за честь почти сравняться с простыми гражданами.

К сожалению, ему можно поставить в упрек то, что он поощрял общественную распущенность, вернув pantomimes, изгнанные его предшественником. Но народ громко требовал их возвращения, и Нерве нужны были веские причины, чтобы противостоять мятежным настроениям толпы.

Этот добрый князь не мог лучше показать, как он ценит добродетель, чем удостоив знаменитого Вергиния третьим консульством одновременно с собственным третьим консульством. После благородного поступка Вергиния, отказавшегося от власти после поражения Виндекса (что он повторил и подтвердил новыми отказами в других случаях), история умалчивает о нем вплоть до этого третьего консульства, которым Нерва пожелал украсить его закат – ведь ему было тогда около восьмидесяти трех лет. Вряд ли можно сомневаться, что его уважали Веспасиан и Тит, государи, ценившие добродетель. Его восхваляли поэты и историки [8], он наслаждался своей славой и, по выражению Плиния, «жил вместе со своим потомством». Однако это не вскружило ему голову: он сохранил скромность – одну из главных черт великой души. Плиний, чьим опекуном он был, кого горячо любил и с кем, несмотря на разницу в возрасте, поддерживал тесную дружбу, уверяет, что лишь однажды слышал, как Вергиний говорил о деянии, принесшем ему славу. Этот эпизод заслуживает упоминания. Однажды Клувий Руф, известный историк, сказал Вергинию: «Вы знаете, как должна писаться история; потому прошу простить, если найдете в моих трудах что-то вам неприятное». – «Разве вы не знаете, – ответил Вергиний [9], – что я поступил так именно для того, чтобы писатели могли свободно говорить обо мне всё, что сочтут нужным?» Этот ответ достоин великого человека и должен был заставить Клувия пожалеть о своем льстивом замечании.

Когда Домициан взошел на престол, Вергиний, уже немолодой, удалился от дел, проводя большую часть жизни в загородном доме близ Альсия, который называл «гнездом своей старости». Он редко покидал его и появлялся в Риме лишь по необходимости или ради дружеских обязанностей, которые продолжал исполнять для Плиния, даже перестав делать это для всех остальных. Эта скромная жизнь в тени уберегла его от ярости подозрительного тирана.

При Нерве он вновь начал получать почести, соответствующие его заслугам, – но ненадолго. Став консулом в третий раз (как я уже говорил), он подготовил благодарственную речь императору для произнесения в сенате и дома репетировал ее. Большая книга, которую он держал в руках, упала; Вергиний, пытаясь поднять ее, поскользнулся, упал сам и сломал бедро. Учитывая его преклонный возраст, травма оказалась роковой: перелом так и не зажил properly. Он промучился довольно долго и скончался. Его смерть почтили публичными похоронами, а Плиний отмечает, что счастье, сопутствовавшее ему при жизни, дало ему после смерти в качестве панегириста величайшего оратора того времени – Корнелия Тацита, тогдашнего консула.

Виргиний позаботился составить себе эпитафию в двух стихах, упомянув лишь о единственном деянии, которым, как он считал, особенно прославился; вот ее перевод:

«Здесь покоится Виргиний, который, подавив мятеж Виндекса, обеспечил власть империей не себе, а отечеству» [10].

Этот герой любил литературу: иногда он развлекался сочинением стихов, и даже немного вольных. Плиний ставит его в пример, оправдывая собственные поэтические произведения, в которых он позволял себе выходить за границы приличия и благопристойности, не задумываясь о том, что великих людей следует подражать не в их слабостях.

Нерва, с момента восшествия на престол, пользовался уважением и любовью, наслаждаясь спокойствием, которое заслужили его прямота и чистота намерений; но его излишняя мягкость, располагавшая к нему добрых людей, делала его уязвимым перед мятежниками и бунтовщиками. Горький урок он получил во время восстания преторианцев, которые, подстрекаемые префектом претория Касперием Элианом, с яростными криками осадили императора в его дворце, требуя выдачи убийц Домициана. Нерва приложил все усилия, чтобы спасти тех, кому был обязан властью: доброта и благодарность придали ему мужества, и, хотя тело его дрожало от страха, дух оставался твердым. Он вышел к обезумевшим солдатам и, обнажив горло, призвал их лучше убить его самого. Однако это трогательное зрелище не смягчило их ярости, ибо слабость правления Нервы научила их презирать его власть. Они настойчиво требовали выдачи своих жертв, и Нерва был вынужден уступить. Префекта претория Петрония Секунда они убили одним ударом, но над камергером Парфением зверски издевались, причинив ему невыносимые страдания. Касперий, не довольствуясь унижением верховной власти, лишив ее самой сладостной привилегии – защиты тех, кого она покровительствует, – еще и принудил Нерву публично одобрить содеянное и в речи к народу поблагодарить солдат за то, что они «очистили мир от величайших злодеев».

Эта жестокая история, однако, имела счастливый исход, так как привела к усыновлению Траяна. Нерва понял, что ему нужна опора, и, как человек мудрый, искал ее не среди родных или знакомых, а в проверенных заслугах. Траян был тем, кто ему требовался, и здесь уместно рассказать о его происхождении и начале карьеры.

Родившись в Италике [11], в Бетике, он тем не менее по происхождению принадлежал к Италии. Этот город был основан Сципионом Африканским Старшим, который, покидая Испанию после изгнания оттуда карфагенян, оставил на берегу Бетиса [12] ветеранов, из-за возраста и ран более не способных к службе. Новый город разросся, стал процветать и получил права муниципия и римской колонии.

Отец Траяна был первым в своем роду, достигшим высоких почестей в Риме. Мы не раз упоминали его с похвалой в связи с Иудейской войной. Веспасиан возвел его в патриции, он достиг консульства и получил триумфальные отличия.

Его сын, еще в молодости, сопровождал его и на Евфрате, и на Рейне, и с первых лет военной службы стяжал себе славу. Он закалял тело лишениями, совершал длительные пешие переходы наравне с простыми солдатами, усердно овладевал всеми воинскими искусствами. В каждой кампании он стремился приобрести знания, необходимые будущему полководцу. Общительный, приветливый, но всегда сохранявший достоинство, он завоевал любовь солдат, уважение и привязанность равных. Так он заслужил почести, на которые давало ему право знатное происхождение, и стал ординарным консулом при Домициане. После консульства он, по-видимому, удалился в Испанию, поскольку оттуда Домициан вызвал его, чтобы поставить во главе легионов Нижней Германии. На этом посту, одном из самых почетных в государстве, он придерживался тех же принципов, что и будучи простым трибуном: те же упражнения, та же стойкость в перенесении тягот войны, та же обходительность со всеми – без ущерба для твердости и авторитета командования. Именно это и порекомендовало его Нерве, с которым он, как я уже говорил, не был связан ни родством, ни близкой дружбой.

Великие качества души сочетались в Траяне с телесными достоинствами [13]: крепким здоровьем, высоким ростом, величественной и благородной осанкой, зрелым возрастом, который, однако, ещё не отягощался недугами старости, хотя седина в волосах уже придавала ему почтенный вид; на тот момент ему было около сорока лет.

Нерва, остановившись на выборе, который подсказывала ему любовь к общественному благу, воспользовался известием о победе римского оружия в Паннонии. Добавив к своим именам титул «Германик», он поднялся на Капитолий, чтобы принести Юпитеру лавровую ветвь, присланную ему как символ победы; и перед собравшимся на церемонию народом объявил, что усыновляет Траяна. Затем, явившись в сенат, он разделил с приёмным сыном все свои права, даровал ему титулы Цезаря, Германика, императора и передал трибунскую власть. Таким образом, он назначил себе не столько преемника, сколько соправителя.

Это избрание представляет собой редкий и совершенный пример с обеих сторон. Нерва руководствовался лишь интересами империи, а Траян был так далёк от стремления занять высший пост в мире, что даже не знал о происходящем в Риме и оказался сыном императора и соправителем, не успев об этом подумать. Известие об усыновлении он получил в Кёльне, и главной его радостью была возможность исправить бедствия, сделавшие это усыновление необходимым. Одно лишь его имя мгновенно подавило мятеж и восстановило спокойствие в городе, а его решительность завершила дело, отомстив за оскорбление императорского достоинства. Нерва потребовал этой мести в письме, написанном собственной рукой, где привёл стих из Гомера, взятый из молитвы Хриса к Аполлону: «Да греки стрелами твоими заплатят за слёзы, что я пролил» [14]. Траян вызвал к себе Касперия Элиана и других зачинщиков беспорядков и избавил государство от них, казнив или отправив в изгнание.

Усыновление Траяна стало последним значительным деянием правления Нервы. Он не отрёкся от власти, но передал все заботы о ней достойному преемнику, которого избрал, и наслаждался покоем, в котором нуждались его возраст и здоровье. Он прожил так ещё три месяца, после чего, разгневавшись на Регула (который слишком часто давал для этого повод), заболел лихорадкой и умер в конце января, будучи консулом в четвёртый раз вместе с Траяном, который был консулом во второй раз. Он правил немногим более шестнадцати месяцев и прожил семьдесят два года.

Он стал первым императором неиталийского происхождения. Его семья была с Крита, но получила римское гражданство как минимум со времён его прадеда, который пользовался особой дружбой Августа. Сам он родился в Нарни, в Умбрии; будучи сыном, внуком и правнуком консулов, он и сам дважды становился консулом до достижения императорской власти. Он любил поэзию и, если верить Марциалу, преуспел в ней. Вероятно, этот вкус снискал ему дружбу Нерона, при котором он получил триумфальные отличия, будучи ещё только назначенным претором. Его упрекали в неумеренном употреблении вина, а репутация в отношении нравов становится сомнительной из-за подозрений, о которых мы упомянули, говоря о развращённости первых лет правления Домициана.

Примечания:

[1] ФИЛОСТРАТ, «Жизнь софистов», I, 7.

[2] Я следую Евтропию и святому Иерониму, хотя Дион и Виктор указывают, что Нерва прожил один – шестьдесят пять, другой – шестьдесят три года. А мой довод в том, что расчет Евтропия лучше согласуется со словами Плиния, который всегда говорит об императоре Нерве как о старике, как о правителе весьма преклонных лет.

[3] ТАЦИТ, «Агрикола», 3.

[4] Г-н де Тиллемон иначе понимает слова Плиния: non sine magnis dubiisque rumoribus. По его мнению, смысл в том, что опасались волнений со стороны наместника Сирии. Я охотно подчинился бы авторитету этого великого человека, но толкование, которому я последовал, кажется мне более простым и естественным.

[5] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Письма», IV, 22.

[6] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Письма», X, 66.

[7] Кокцей Нерва, который уморил себя голодом при Тиберии.

[8] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Письма», II, 1.

[9] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Письма», IX, 19.

[10] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Письма», VI, 10.

[11] Севилья (Бетика).

[12] Гвадалквивир.

[13] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Панегирик», 4.

[14] ГОМЕР, «Илиада», I, 42.