Военные сборы закончились десятого июня, а уже одиннадцатого я был в Губерово, доехав туда на мотоцикле. Трасса Владивосток — Хабаровск не радовала хорошей дорогой. Примерно треть трассы вообще не была асфальтирована. Поэтому, ехал я намного дольше, чем на поезде и вымотался изрядно.
У Мити тоже был мотоцикл и тоже «ИЖ», только «Юпитер». Была к нему и коляска. Как без неё охотнику?
Июньская охота на пантачей заканчивалась пятнадцатого, вот я и торопился. Оказалось, что Митя охотился не далеко от Губерово, но не на восточной стороне от шоссе, где у них раньше была пасека, а на западной, куда мы проехали по разбитой тракторами и грузовиками дороге.
Оказывается, Митя охотился с другими нашими двоюродными братьями — сыновьями старшего отцовского брата Ивана. Юрик был на два года меня старше, а Мишка на год младше. Место называлось Чалданка — деревушка, состоящая из двадцати (максимум) домов. Я был ней в этой жизни один раз по детству. Там жила бабушка Юрки и Мишки по матери.
В той своей жизни в зрелом возрасте я был в Чалданке многократно. Мои братья сделали её своими охотничьими угодьями, вот я и приезжал туда охотиться и с ними повидаться. Там же Мишка и пасеку держал. А деревня вся к третьему тысячелетию «вымерла».
Кроме Ивановичей приехал и сам дядька Иван — низкорослый круглолицый и жизнерадостный крепыш — проверить и подкормить недавно выставленных из омшанника после зимовки пчёл.
Я знал, что «бабушкин дом» в Чалданке не был рассчитан на большое число народа и сразу задумался, где мы будем ночевать? Но оказалось, что уже сейчас пустовал соседний дом и мы с Митей размесились в нём.
На пантачей охотятся, карауля их на солонцах. Здесь было три искусственных солонца и три «засидки» на них в виде «лабазов», устроенных между парных деревьев. Эти лабазы' мне были хорошо знакомы и стрелял я с каждого многократно. Но не в этой жизни, да.
Дядька Иван с Митей во время обеда немного выпили самогонки и легли спать. Мы с Юриком и Мишкой сели играть в «тысячу».
На солонцы приходят засветло, садятся в «лабаз» и ждут подхода зверя. Нам с Митей достался самый большой «лабаз», где можно было вполне комфортно поместиться вдвоём. Лабаз стоял метрах в пятнадцати от соли и чуть ниже по распадку, по которому бежал небольшой ручеёк. Я залез, улёгся на живот, положил голову на ружьё, выданное мне Митей, и уснул. Я знал, что зверь, пока не стемнеет, не придёт. Засыпая, я услышал тихий смешок брата.
Проснулся я от треска сухостоя. Было совсем темно. Убывающая Луна в четвёртой фазе — это очень узкий «ломтик», совсем не дающий света. Ну и облака с деревьями… Короче, хрен что увидишь. Вот и мы с Митей ничего перед собой не увидели. Однако, я словно представил трёх оленей-изюбров, и один из них был с весьма кустистыми рогами.
Ружьё уже лежало, направленное в нужную сторону. Оставалось только приподнять его, навести по правильной линии и «жахнуть».
Митя чуть с лабаза не свалился, так подпрыгнул от неожиданности.
— Ну, зачем ты! — застонал он, когда мы услышали шум уходящих через кусты оленей. Стоял такой треск, что казалось уходил целый табун.
— Фонарь бы зажгли и… Эх, ты, Мишка! Теперь можно идти домой.
Загорелся большой фонарь, сделанный из мотоциклетного аккумулятора и мотоциклетной же фары. Сноп света высветил убитого мной зверя.
— Что это там лежит? — спросил Митя. — Изюбр, что ли? Ты, что, изюбра убил?
Митя залился радостным смехом и снова чуть не свалился с «постамента». На выстрел вскоре пришёл дядька Иван. У него был «железнодорожный фонарь» на подобие шахтёрского.
— Ух ты, какого зверюгу убили, — сказал он, увидев, что мы с Митей тащим, как бурлаки за бечеву, тушу. Рога мы сразу отпилили, чтобы не цеплялись за всё подряд, и оставили пока на соли.
— Мишка стрельнул на звук и попал, — сказал Митя.
— Как это? — спросил дядька Иван.
— А Бог знает, — пожал плечами брат. — Он же у нас колдун.
— А? Ну, да, ну, да, — сказал, как о чём-то давно известном, дядька. — Надо же! И тут он горазд. Молоде-е-е-ц, Мишаня. Килограмм на двести телок!
— Куда там! Все двести пятьдесят! У него рога на восемь концов.
— Иди ты! Такие дорого стоят. А если настоять… Сумасшедшие деньги!
Дядька Иван, всю жизнь занимаясь пчёлами, толк в торговле знал. Да и жена его тётка Евгения работала в магазине. Так, что, чувствовалась в нём купеческая жилка. Ещё у отца имелся младший брат. Тот купцом не был, но был ловок в борьбе с социалистической бесхозяйственностью. А мой отец сильно отличался от своих братьев. Ну и я в него пошёл, да-а-а…
Я и раньше стрелял здесь, чаще всего, на звук. Пока пошевелишься, пока фонарь включишь, пока перехватишь оружие, прицелишься… Но сегодня я «видел» именно того изюбря которого убил. Дела-а-а… Сила начинает приносить дивиденды. Да и стрельнул я удачно.
Ниже по ручью, дядька Иван с Митей довольно быстро разделали тушу и мы отправились «домой», где тут же пожарили печень и взрослые «накатили». Вскоре пришли и Мишка с Юриком, но пустые и расстроенные. Зверя видели, но даже стрельнуть не успели. Щелчок выключателя фонаря вспугнул оленей и братья в свете увидели только их задние ноги… Дальше им сидеть смысла не было, вот братья и вернулись.
— Завтра один пойду на дальний «лабаз», — сказал Юрик.
— А мы с Мишкой снова на наш, — сказал я.
— Не придут туда олени, — покрутил головой дядька Иван.
— На то она и охота, что не каждый день везёт, — философски отметил я. — Но не сидеть же дома?
— Не, — сказал Мишка. — Я на наш лабаз пойду. Мы там не стреляли. Туда зверь снова придёт.
— Ну, тогда мы с Мишкой снова на наш пойдём, — резюмировал Митя.
— Но как ты, Миша, в слепую стрелял? — спросил дядька Иван.
— Как в слепую? — спросил Юрик.
— Да, так… В темноте хрустнуло, Мишка хлесь туда. Включили свет. Лежит.
— Ничего себе! — сказал Юрик. — Как это ты смог?
— У меня слух хороший, — сказал я. — Я словно увидел его.
— Как летучая мышь, — сказал Мишка. — У неё эхолокатор. Ты у нас летучая мышь, Мишка.
— Летучий Миш, — пошутил Юрик и рассмеялся.
Хорошо посидели. Мужики за день выспались и угомонились далеко за полночь. Я сломался раньше всех и втихаря ускользнул в «наш» с Митей дом. Было тепло. Но комар ещё особо не зудил. Пахло черёмуховым цветом. Благодать.
Утром я сделал пробежку по лесу и заодно убрал испачканную кровью землю на «нашей» с Митей соли. Дядька Иван спросил, зачем я брал в лес лопату и, узнав причину, удивился.
— Толково! — сказал он. — Тогда зверь может и прийти.
Мишка учился в художественной школе, и взял с собой этюдник с красками и кистями. Они, в отличие от нас с Митей, приехали в Чалданку на поезде из Имана[1]. Дядька Иван работал машинистом маневрового тепловоза, и проезд по местной железной дороге у Ивановичей был бесплатный да и расстояние совсем небольшое. Очень удобно.
Митя завтра уезжал, а я оставался. Каникулы же. Полтора месяца я был готов посвятить отдыху в дикой природе. И если раньше я, обычно, часть лета жил в Губерово, а часть лета в Имане, то сейчас я собирался прокатиться до реки Бикин и немного порыбачить там, побродив по вливающимся в него ручьям на предмет добычи ленка и хариуза.
Понятно, что основная рыба уже поднялась в верховья, но и внизу рыба была. Это я знал точно. А если доберусь до Верхнего Перевала или, что ещё лучше, до Красного Яра, то упрошу аборигенов свозить меня и в верховья. Но это план, так сказать, максимум. Чего меня черти понесли в такую даль, я не размышлял, но похоже, что мне очень захотелось сделать что-нибудь взрослое. Надоела эта детская возня. А мы в той жизни каждый июнь и каждый октябрь ездили в верховья Бикина: или на «батах»[2], или самолётом.
Раньше баты удэгейцы вырубали из ствола дерева. Отличался бат от русских челнов тем, что нос и корма у него были не острые, а поднимались вверх и бат не разрезал воду, а наползал на неё. Управляли батом вдвоём с носа и с кормы шестами.
Сейчас такие лодки не вырубали из ствола, а собирали из досок. На них вешали лодочный мотор. Но всё равно в одиночку аборигены по Бикину не перемещались. Очень коварная река Бикин. Под кучу деревьев, собиравшихся на повороте реки десятилетиями, залететь можно было запросто. Много видел я в этих огромных «кучах дров» разбитых лодок, да-а-а…
Хотел взять с собой ружьё, но Митя мне его оставлять отказался. Оказалось, вот это новость, что гладкоствольное оружие разрешено иметь только членам охотничьих обществ. В семьдесят четвёртом такой указ вышел. Неожиданно. Ну, да ладно. Небось, не напорюсь на медведя или полосатого.
Я собирался доехать до Верхнего Перевала через Федосьевку, а это всего лишь тридцать семь километров. При расходе — пять литров бензина на сто километров и баке в четырнадцать, то одной заправки вполне должно хватить. Но была ещё и канистра. Это если придётся ехать дальше. До Красного Яра было ещё семьдесят пять верст. Можно было бы и дальше в одного, пешком, но без ружья не очень комфортно.
Имел я опыт одиночных пеших путешествий по нашей Уссурийской тайге и в молодости, и в, хм, «зрелости». В зрелости, мой поход едва не закончился летальным исходом. Не рассчитал силёнки. Сорок лет — не малый срок и экспериментировать в этом возрасте глупо. Хотя организм я всегда держал в тонусе. Но тонус тонусу рознь. Как оказалось, спортзальный тонус, это не тонус, по сравнению с таёжным экстримом. Но это другая история.
Сейчас я знал, что мой организм готов к дальнему переходу, но не по тайге, а по хоть каким-то, но дорогам. Но без ружья и по таёжным дорогам лучше не то что не ходить, но и не ездить. Мало ли тигру мотоциклист не понравится. Или наоборот понравится, как добыча. Поэтому дальше Красного Яра я ни ехать, ни тем более идти не собирался. Без ружья…
С ружьём я бы рискнул пройтись. Хотя бы до второго Бикинского моста строящейся дороги Хабаровск — Находка, но не знал, дотянули ли её до Красного Яра или нет. Аборигены рассказывали, что в семидесятых дорога уже была, но кто знает, какая она эта дорога? А там кусок всего-то двадцать пять километров.
Было дело, я увлекался историей освоения Приморского края. Читал Арсеньева, Пржевальского, ходил с группой таких же энтузиастов их маршрутами. А потому, тайгу и особенно в районе реки Бикин, знал неплохо.
Когда дядька Иван уехал, я рассказал о своих планах братьям. Митя взволновался.
— А папка знает? — спросил он.
— Знает, — сказал я. — Да, я же не стану в чащу уходить. Только по дороге. А в Верхнем перевале отцов друг живёт. Он с ним на флоте служил. Вот у меня и записка к нему от отца.
Я вынул конверт и показал Мите. На конверте отцовой рукой был написан адрес и ФИО получателя.
Митя недоверчиво посмотрел на меня и с недовольным выражением лица покрутил головой.
— Не нравится мне это, — сказал он. — А колесо пробьёшь?
— Починю, — пожал плечами я.
— А упадёшь и ногу сломаешь? В дороге всякое бывает. Особенно на мотоцикле. Я сколько раз падал…
— Я потихоньку. Ты же видел, как я езжу.
— Видел, — покивал головой Митя. — Плохо одному.
— А хочешь, я с тобой поеду, — вдруг сказал Юрка. — Призыв у меня осенью. Успеем вернуться.
— Тьфу на тебя, — сказал я серьёзно. — Разве о таком говорят в поход?
— Да, ладно тебе! — отмахнулся Юрик. — Я и ружбайку возьму.
Это был весомый аргумент. Топлива много не возьмёшь, зато…
— Хрен мы тогда далеко уедем, Юрка, — сказал я. — Да и тяжко тебе придётся сзади.
— А вы мой «Юпитер» возьмите с коляской, — сказал повеселевший Митя.
Я понял, что это неплохое предложение.
— Да, поехали, — сказал я.
— Я тоже хочу-у-у… — захлюздил Мишаня.
— Маленький ещё, сказал злорадно Юрик и щёлкнул брата по голове. — Иди картинки рисуй.
— У вас коляска… Я в коляске…
Мишка чуть не плакал.
— Мы с тобой на следующий год поедем, — пообещал я Мишке. — Обещаю!
Мишка улыбнулся.
Мы лежали с Митей на лабазе и ждали зверя. В этот раз я днём выспался и теперь бдил. И не только бдил, но и пытался проявить свой дар «ночного видения». Луны совсем не было видно, облака скрывали звёзды и нас окутывала абсолютная темнота. И в этой темноте, как в луче автомобильного фонаря, я видел кое какую живность, в основном птиц.
На соседнем с нами дереве сидел сыч и смотрел, как под деревом шебуршились бурундуки. Потом сыч упал с дерева и снова сел на ту же ветку, но уже с добычей. Держа ещё трепыхающегося полосатика одной лапой, сыч добил его двумя ударами клюва и стал ужинать. Или завтракать?
Олени появились без семи одиннадцать. Моя правая рука, на которой я носил часы, была свободна, и время я отметил точно. Митя лежал справа, и я тронул его за левую руку. Брат вздрогнул. Я поправил ствол его ружья, сдвнув чуть левее. Олени заходили с моей стороны, и мне стрелять было бы удобнее, но…
Митя пошевелился, пытаясь отклонить тело вправо, чтобы прицелиться. Олени встали и совсем слились с кустами.
Сегодня ружьё было у Мити. Мы договорились, что если я снова «увижу» зверя, то укажу направление, а картечь цель найдёт. На дистанции двадцать метров такая стрельбы имела предпочтение. К тому же брат вкрутил суживающее ствол приспособление «конус».
Я тихо царапнул ногтем по доске настила. Митя спустил курок. Бахнуло. Большерогий олень прыгнул в сторону и завалился под куст.
— Хороший выстрел, — сказал я, включая фару. — И олень знатный.
— Ну как ты⁈ — Митя не договорил.
Он смотрел на меня так, что я и в темноте видел его округлившиеся, как блюдца, глаза.
Разделывали добычу мы вдвоём, но я столько раз это делал в своей прошлой жизни, что и сосчитать бы не смог. Поэтому, к Митиному удивлению, справилисьмы с тушей даже быстрее, чем они с дядькой Иваном. А ножи у Мити были знатные. Я похвалил.
— Забирай оба, — сказал Митя.
— Зачем мне оба? — удивился я. — А один возьму. Спасибо.
Ходили к соли три раза. Митя всё поглядывал на меня, как я справляюсь с переходами гружёный по сорок килограммов, а я только улыбался, вспоминая свои пятикилометровые пробежки по утрам с полной выкладкой.
— Удивляешь ты меня, Мишка, — сказал Митя, когда мы с ним умылись, и сели пить чай. — Ты и в том году уже казался здыхлей, но всё равно в тебе за три версты виделся городской мальчик. А сейчас ты… Ты… Взрослый какой-то. Даже Юрик в шестнадцать лет был пацан — пацаном. А Юрик с четырнадцати лет со мной да со своим дядькой Колькой Лазаренко на охоту ходил. А ты впервые на охоте, а изюбра располосовал быстрее меня.
— Я японским дзюдо занимаюсь, а у них есть такое понятие, как дзен. Это обозначает — сосредоточение и концентрация внимание на определённой работе. Чтобы всё остальное не мешало. Вот я и практикую дзен. Сконцентрировал внимание на том, как вы это делали, представил, как это делаю я. Попробовал и получилось.
— Обалдеть, — сказал Митя. — Не увидел бы сам, не поверил. Я ведь не видел нихрена. В куст целился.
— Правильно целился. Я же один раз царапнул. Значит — первый сектор.
Мы помолчали, стёрбая чай в прикуску с пряниками.
— Только давай мы не станем говорить, что снова я увидел в темноте.
— А как?
— Ну… Фару включили. Кстати, нужно было так и сделать. Ты бы приготовился, а я бы включил. Ты бы точно успел стрельнуть.
— Успел бы конечно, — согласился Митя. — Ох вам и работы будет завтра!
— Да-а-а, — подумал я. — Мясо надо переварить. Но хорошо, что у Ивановичей котёл большой есть из нержавейки, типа автоклава, с клапаном подрывным. Мой папа делал. Мы и сегодня варили тушёнку. Прямо в стеклянных банках варили.
Кладёшь мясо в банки, солишь, перчишь, лаврушечку туда, закручиваешь жестяную крышку закаткой и в автоклав. На несколько поддонов. Внизу вода. Сверху крышка на болтах-воротках с клапаном и датчиком давления. Ставишь на плиту, доводишь до кипения, закрываешь клапан и стерилизуешь. Двадцать четыре поллитровых банки за раз, будьте любезны. Но у нас уже два оленя. Две ноги дядька Иван забрал, но ещё варить и варить.
Но ничего. Зато тушёнкой мы теперь с родителями обеспечены надолго. А с ней и макароны и картошку сварить, и борщ… Да, что угодно с таким мясом можно приготовить. Хотя… Если всех посчитать, кому захочется нашей тушёнки, так и не останется ничего, ха-ха-ха…
Митин ИЖ «Юпитер-3» имел объём бензобака шестнадцать литров. Кроме тушёнки мы наделали и копчёного мяса, распустив его на длинные тонкие полосы. Некоторое количество я так пересушил, что потом оно легко переломалось и разместилось в мешках, как чипсы. Вот его я и взял в наше путешествие по Бикину. Мы с Митей забили коляску полностью. Ещё и шмутьём сверху нагрузили.
Семнадцатого я приехал в Иман, а восемнадцатого мы с Юриком выехали в наше Большое Кругосветное путешествие.
Конец первой книги.
[1] Переименован в Дальнереченск.
[2] Бат — плоскодонная длинная узкая лодка удэгейцев и нанайцев.