Отец всю обратную дорогу молчал. Когда мы шли к вокзалу по ночной деревне, подсвечивая себе взятыми из дома фонариками, чтобы не вступить в лужу, или в коровью лепёшку, он несколько раз пытался положить руку мне на плечо, но раздолбанная дорога мешала идти рядом, оставляя иногда проходимой только узкую «тропку». В грязь лезть не хотелось.

Потом, когда ждали поезд, отец сказал:

— Большое дело сделал, ты, Мишка! Спасибо тебе.

— Мне-то за что? — искренне удивился я. — Я же не пахал, не сеял, дрова не рубил. Наложил руку и всё. Не устал ни капельки. Даже не почувствовал ничего.

— Ты ничего не чувствуешь, когда лечишь? — удивился отец.

— Я, пап, не лечу, — покрутил я головой. — Не знаю, что там происходит. Сначала ощущаю, что моё тепло во что-то упирается, а потом — бац, и пустота. Значит всё. Конец сеанса. А что там происходит, я не знаю. Наверное, рассасываются болячки.

— Интересно, все болячки рассасываются или…

— Когда-нибудь узнаем, — сказал и вздохнул я. — Посадят меня в какой-нибудь НИИ и будут исследовать.

— Да-а-а… Не хотелось бы жизнь на это положить. На алтарь, так сказать, науки. Я попросил Митю и Марию не распространяться. Но… Про опухоль никто, кроме детей не знал. Митя с Колей мужики серьёзные. Да Коля и не знает, наверное. На Сахалине живёт… А вот Надя с Верой могут и растрындеть.

— Да, кто им поверит? — спросил я.

Объявили о прибытии поезда. Здесь на узловой станции поезд стоял довольно долго, в отличие от других, где порой и до своего вагона дойти не успеваешь и садишься в любой, а потом идешь по переходам к своему.

В вагоне поезда Москва — Владивосток все спали. Нам достались две боковые полки, где мы и расположились, получив у проводницы стопку с бельём и постелив постель. Во Владивосток прибыли в шесть часов утра, так что, даже едучи на трамвае, я успел и в школу на первый урок. Оставалось два дня до десятидневных военных сборов, а потом каникулы.

Я ожидал от них чего-то волшебного и собирался провести их активно. Митя звал в Губерово, обещая и рыбалку, и охоту на оленя-пантача. Раньше я всегда приезжал на лето к бабушке. Когда был маленькие, — чтобы родители от меня отдохнули, как стал постарше — помочь ей по хозяйству.

На Губерово в этот раз я хотел потратить июнь. Всё равно Светлана будет сдавать экзамены, а память подсказывала, что до середины июля Владивосток накроют туманы и морось. Ради солнца и ягод и отправляли нас с Иркой в деревню от тяжёлых туманов. Сейчас мы уже выросли и ездили на поезде самостоятельно, а раньше кто-нибудь отвозил, да: или тётка Галина, или мама.

В той жизни на охоту Митя меня не брал. Из ружья стрелять давал. Дом стоял на отшибе, а для ружей сейчас и разрешение не нужно никакое. Пошёл, купил в магазине и пользуйся. Правда, лицензия на зверя-птицу требовалась. Но в деревне пор егерей и не знал никто. Браконьерили понемногу все. Взял ружьё у родича, пошёл, взял зверя. Даже рядом с деревней и кабана и оленя было завались. Но сезонность селяне, чаще всего, соблюдали и сами наказывали тех, кто «хулиганил».

Что-то почувствовал во мне Митя в этот раз, что предложил поохотиться. Городской я всё-таки и для них, деревенских, маменькин сынок. И похож я был больше на маму, а не на отца, и задохлик был класса до восьмого. То меня комары закусывали, то пчёлы. А вот после восьмого я тогда повзрослел, да. Ну а сейчас и подавно. Сестра Ирка сказала, что у меня взгляд «волчий» стал. Неподвижный. Только лицо ещё время от времени кривилось, выдавая эмоции. Но я с этим боролся.

Почему я так размечтался о каникулах, хотя планировал трудиться, трудиться и трудиться? Да, потому, что мои директрисы, увидев, как я работаю, уволили своих грузчиков за постоянное пьянство и взяли боле-менее «нормальных». Где они их нашли, кто знает, но нашли-таки. Так я остался без подработки. Да и ОБХСС стал крутиться возле магазинов. Мне ведь денежку не официально платили.

Про перепродажу джинсов и Зару я родителям сказал, и они не стали читать мне мораль. Начитанный папа успокоил маму, сказав: «Не волнуйся. Его пока не посадят».

В тот же понедельник вечером пришла Светлана и принесла сиамского котёнка.

— У соседей кошка окотилась, — сказала Света. — Не возьмёте?

Я вспомнил этого кота. Он у нас пробыл год. Потом по весне спрыгнул с балкона — второй этаж, клумба — и удрал. Мы его искали, нашли. Он снова удрал и с концами. А кот был умный. Ничего не драл и в туалет ходил в унитаз. Папа его приучил.

Мама, увидев это голубоглазое чудо, разомлела и сказала, что никому его не отдаст. Папа только крякнул, но возразить не посмел, опасаясь воя и стенаний. Слишком уж у мамы был категоричный тон.

— А вы себе кого оставили? — спросила мама.

— Мы оставили кошечку, — ответила Светлана.

— Как назвали?

— Микки, — сказала Света и покраснела.

Я подмигнул и она улыбнулась.

— А мы как назовём? — спросила мама.

— Флайтом назовём, — сказал я, вспомнив, как он полетит в свой третий полёт с балкона от папиного пинка. Достал он тогда всех своим весенним гоном. Но маме мы тогда ничего не сказали. И не скажем, ха-ха-ха… Подберёт кто-нибудь. Сиамский же… Они сейчас рублей двадцать стоили.

Кот- то был хороший, но из-за него и я пострадал серьезно. Когда Флайт убежал первый раз и мы его нашли, все в округе знали, что он пропал и нам принесли сиамского кота, похожего на нашего. А наш уже был дома. Ну я с дуру и впустил второго кота в квартиру, думая найти хозяев. Как они сцепились! И как начали носиться по квартире! Короче, схватил я первого попавшегося, а это оказался чужой. А он вцепился мне в правую руку со стороны вен и сухожилий и зубами и когтями. Я так и выкинул его на лестничную площадку с куском своей плоти. Шучу3, конечно, про кусок, но раны получились не шуточные.

Мне коты никогда не нравились, но тут, как говорится, не соскочишь. Но я знал его судьбу и потому был спокоен. И надо же, какое я ему имя дал? Флайтиком кот был у меня и в тот раз, ещё до прыжков с балкона. Но кот был, действительно, хороший. Если бы не его дикий ор по весне. Хотя… Ведь можно ему и обрезание сделать, по самые помидоры, хе-хе… Кастрацию, да… Подумаю я об этом, подумаю. Может и останется нас котейка.

Он у нас очень добрый был. В отличие от того, которого возьмёт тётка Галина. Тот стал просто опасным для гостей. Я лично его по-настоящему боялся. А тётку кот любил, но тоже покусывал за пятки, после того как она его поругает. Потихоньку так. Кусь-кусь, кусь-кусь… Тётка ржала. Она очень была крута. Её не только сиамский кот боялся, а и мцж дядя Саша, и дети: Ирка с Сашкой. А за гостями кот сразу начинал охоту. И не дай Бог когда-то на него цыкнуть. Тот не забывал оскорблений никогда. Так папа как-то попытался призвать кота к порядку. Ну и всё, — стал персоной нон грата. Ха-ха-ха… Не-е-е… Скажу Светлане, чтобы тётке кота не давали.

За год у меня, в основном, были четвёрки. Пятёрки стояли по нескольким предметам: труд, физкультура, английский, история, литература. По химии стояла четвёрка за счёт пятёрки, полученной в последней четверти. У меня в голове, вроде как, стали складываться пазлы знаний о химии, как науке. Однажды что-то щёлкнуло и я осознал, как элементы преобразуются в вещества. Но с химией я бился ежедневно, даже если и не задавали ничего. Терпение и труд перетёрли гранит химической науки в песок и скоро из моих жерновов должна посыпаться мука.

Первого июня мы получили противогазы, сели в кузова военного грузовика и в сопровождении двух морских пехотинцев в звании старшего лейтенанта и сержанта отправились на военные сборы. Что там будет, я хорошо помнил, и эйфории, охватившей мальчишек, не испытывал. Кроме необходимых вещей в рюкзаке у меня лежало десять банок тушёнки и десять банок сайры бланшированной в масле. Питание будет отвратным, а растущая мышечная масса требовала белок. Меня и тогда преследовало чувство голода, а сейчас, когда я ежедневно грузил себя тренировками, ожидал его обострения.

На правах чемпиона я выпросил у военрука свободный выход за пределы лагеря для дальних пробежек. Николай Васильевич сначала усмехнулся и сказал, что физических нагрузок мне хватит, но я настоял. И да, морпехи будут грузить нас не по детски. Но я понимал, что без ежедневных дальних пробежек, я «сдуюсь». Ну, как, дальних? Я бегал, примерно, пять километров по пересечённой местности, делая два «оборота» вокруг «моей» сопки. Для этого мне требовался примерно час. Вот его-то я и выпросил у военрука.

На следующий день я понял, что здесь мне и одного «круга» будет достаточно, потому, что морпехам делать было нечего, как и давать нам, салабонам, и они гоняли нас в хвост и в гриву. После зарядки мы завтракали, потом изучали оружейную матчасть, тактику боя, учились окапываться, ползали по-пластунски и ходили строем. После ужина я уходил в лесок, где понаделал себе макивар и занимался «рукопашкой».

Зачем я себя так муштровал? А чем ещё заниматься? Мозг простаивал его надо было чем-то занять, вот я и занимался самосовершенствованием, наблюдая за телом, которое требовало нагрузок. Все свои наблюдения и реакции организма я заносил в журнал. Мне было интересно, что со мной происходит, но ничего необычного за собой я не замечал. Сердце стучало как обычно, лёгкие прокачивали воздух, метаболизм не беспокоил. По всем параметрам я был самый обычный подросток.

Я же помнил себя. На самом деле, грузить тело я начал ещё летом после восьмого класса. Оно, моё тело, вымахало вверх и накачалось мышцами, как-то резко. Мне нравилось самбо и вообще борьба, скалолазание и просто физкультура. Вот тело и вяло своё. И я почувствовал, что могу больше. С началом учебного ода я стал бегать. Зимой вдруг выпал снег и я перешёл с пробежек по лесу к катанию на лыжах. Катался на коньках. Причём, мне нравилось это делать в одиночку. Просто катаясь разными способами.

И вот сейчас я, вроде как, естественно продолжал прост наращивать нагрузки. Если бы не одно «но». Ко всему этому я ещё занимался и с утяжелениями. И тело только «радовалось» тому, что я с ним делал.

Съездили на стрельбище. Отстреляли свои три патрона из автомата. Особой целкости я не показал. Всё, как и тот раз. Девять, восемь, девять. Однако в этот раз со ста метров я видел, куда попадал и я вдруг вспомнил, что зрение у меня уже тогда было «близоруким». Минус ноль-семьдесят, кажется… И в январе зрение было не очень. А сейчас — зрение «поправилось». Значит и у меня «внутре» тоже восстановительные процессы идут.

И тут я понял, что, скорее всего, эти изменения произошли у меня не сами по себе, а после того, как я после успеха с дочерью Андропова, папой и тёткой Марией, попробовал «наложить руки» и на себя. Тогда я испытал тот же эффект, сначала сопротивления, а потом проваливания в пустоту. И снова я ничего во время сеанса не почувствовал. Ни внутри, ни снаружи. И вот теперь я вижу на сто метров отверстие от пули 7, 62 на ростовой мишени. Собственно, потому-то я и выбил третью девятку, что смог скорректировать третий выстрел относительно второго.

Сказав, что стрельбу закончил, я осмотрел перспективу и разглядел на море два маломерных буя. Я знал, что до них отсюда было точно триста метров, как и до танка-мишени, стоящего на противоположном мысу. Этот полигон я знал, как свои пять пальцев. В девяностых годах мы с него не вылезали, стреляя из всего, что стреляло. Даже из крупнокалиберных бэтээровских пулемётов и РПГ-7. Из РПГ болванками, естественно.

Я заметил и дот, стоявший на расстоянии двухсот метров, в амбразуру которого мы забивали болванки, как гвозди.

Прозвучала команда: «К мишеням». Подошли. Посмотрели. Похвалили.

Когда все отстрелялись из автоматов, выдали карабины. Из него можно было стрелять с закрытыми глазами. Навёл, прицелился, закрыл глаза и… Шучу, конечно. Однако с карабина я все пять пуль всадил в десятку. Всегда любил армейский СКС.

— А ну-ка, ну-ка, — сказал начальник полигона, аж целый полковник, наблюдавший за стрельбами. — Я его ещё тот раз приметил, когда он из автомата две девятки и восьмёрку выбил. Дайте ему полную обойму. Перезарядишь сам?

Это он про меня, оказывается. Выщелкнул магазин. Отдал. Дали полный. Вставил, защёлкнул.

— К стрельбе готов.

— Огонь.

Дослал патрон, прицелился, сосредоточился на мишени и снова, как только что, представил что тыкаю пулей, как штыком. Бах, бах, бах… И так десять раз.

— Ох, ничего себе, — сказал полковник.

— Стрельбу закончил, — сказал я, открывая затвор.

— Чисто! — сказал морпех.

— Женя, сфотографируй его мишень, пожалуйста, — попросил наш военрук мальчишку с фотоаппаратом. — Пусть он пройдёт к мишени?

— И я тоже хочу вблизи на это посмотреть.

Для меня ничего удивительного в моей «целкости» не было. Настрелялся я за свою жизнь из всёкого разного оружия достаточно. Да и своё нарезное имелось для охоты. Правда зрение подводило и стрелял я в последнее время в крупного зверя только через оптику. Не хотелось оставлять подранков. А тут сто метров да лёжа с упора… Даже не смешно.

— Стрелял когда-нибудь? — спрослил полковник.

— В деревне брат давал и в тир мы ездили из мелкашки стреляли.

Военрук кивнул.

— Талант у тебя, парень, — кивая головой и думая о чём-то своём, сказал полковник. — Грамоту ему хоть дайте.

— Обязательно дадим.

— И мишень можешь себе забрать, — добавил полковник.

Я пожал плечами.

— Зачем?

— Хвататься будешь, — хмыкнул полковник.

— Чем тут хвастаться? — спросил я. — Ну, попал и попал, подумаешь.

— Мы заберём-заберём, — сказал военрук. — Только автограф свой поставьте, товарищ полковник и печатью заверьте.

— Логично, — сказал начальник полигона.