Джинсы «Монтана» я знал хорошо. И носил такие, купленные в магазине «Берёзка», и потом видел на торговых рынках в «девяностых». Однако тогда мы думали, что они американские. Позже, почитав про «Монтану», я узнал, что джинсы производит небольшая германская фирма, расположенная в Гамбурге и почти обанкротившаяся в восьмидесятых из за высокой себестоимости. По этой причине производство перенесли в Польшу. Однако качество от этого не проиграло. Кстати, сначала у «Монтаны» была двойная строчка, а с переводом производства в Польшу — тройная и увеличилось количество медных «аксесуаров». Через Польшу «Монтана» и на советский рынок попала, появившись в «валютных» магазинах. Фактически, фирма работала только на СССР и страны Варшавского договора.

Зная это точно, я не стал спорить с Зарой. Качество штанов, которые она мне отдала в счёт «долга», было отменного качества и по фактуре, и по изготовлению. И мне, действительно, больше нравились брюки с «глубокой» посадкой. Не то, чтобы мне «там» не хватало места… Но… Не любил, когда, хм, трётся. А Зара угадала, да… Молодец, девчонка. Угодила.

Все из кафе ушли, а мы с Зарой решили ещё посидеть вдвоём. Зара предложила покушать, а я, после того, как она немного «поколдовала» с моим лицом, согласился. Зара, как и вчера, прикоснулась к лицу ладонями, зайдя сзади, когда я пересел на один из высоких стульев, стоящих в «кабинете» вдоль стенки и снова попросила меня ей помочь.

Как и ожидалось, боль ушла, и я с удовольствием проглотил два очень вкусных и сочных беляша. Оказалось, что «кафешка» ими славится. К беляшам нам подали куриный бульон с яйцом, которое я превратил в мелкодисперсное состояние и с удовольствием выпил.

Апельсиновый сок я очень любил и спросил у официанта, не продадут ли они мне бутылку. Официант ответил, что сок не в бутылках, а в банках, но им «и самим мало». И вообще, сок только для коктейлей, а мне принесли в знак уважения к ушедшим гостям. Я лишь пожал плечами.

— Любишь апельсиновый сок? — спросила Зара.

— Привык к нему, — соврал, вздыхая я.

В последнее время в своём мире из-за повышенного сахара соки я не пил. А раньше да, любил апельсиновый сок и сок манго. Вот и добрался до бесплатного, хе-хе-хе…В этом деле мне позволялось многое из того, в чем приходилось ограничивать себя раньше. И это радовало и вселяло оптимизм однозначно. А со школой как-нибудь справлюсь.

Я, кстати, уже придумал, как буду стравляться со школой. Во-первых, засяду за учебники, а во-вторых, мы уже писали ответы на экзаменационные билеты и я их собирался превратить в шпаргалки. В институте я стал «мастером спорта» по списыванию. Каких я только шпаргалок не придумал за пять лет учёбы… Даже симпатические чернила изобрёл.

Не любил я учиться. Не интересно было. Хотел всё время тренироваться и больше время проводил в спортзале, чем за книжками и лекционными тетрадями. А в этой жизни решил, что так и пойду по линии спорта. И пусть прежние потомки меня простят, если прошлая жена не обратит на меня внимание и они не родятся. Но ведь родятся другие, а может быть и те же самые. Теперь я точно знал, что переселение душ существует, а заниматься тем делом, которое мне не нравиться не хотелось.

Да и не моё это, быть механиком. Хоть технологического, хоть любого другого оборудования и механизмов. Руки у меня, не под то заточены, как показала жизнь. Не любил я механизмы, а они поэтому не любили меня. Друг называл меня «бас киллер», потому, что автомашины, на которые я садился, долго не жили. А вот компьютеры и сетевая техника — наоборот, при мне пахала, а без меня замирала. Друзья компьюторщики, по этим признакам, признавали меня за своего и говорили, что у меня есть «сила». Тоже самое мне сказала и Зара. Интересно, это одна и та же сила, или нет?

Об этом размышлял я, поедая беляши и запивая их бульоном с мелкодисперсным яйцом. Мы с Зарой больше молчали. Говорить, в принципе, нам было не о чём. Не было у нас общих тем для разговора. Она попыталась было предложить мне совместный бизнес, но я отмахнулся и она замолчала.

Когда я зашёл в гостиницу, в фойе столкнулся с Городецким.

— Ты где был? — спросил он.

— Вопросы решал с Кутьиными, — сказал я. — Пригласили. Упросили подписать мировую.

— Подписал? — вскинув густые чёрные брови, спросил тренер.

— Подписал, — кивнул я.

— Пожалел или купили? — он показал пальцем на мою обновки в виде куртки и джинсов.

— Пожалел, — вздохнул я. — А это… Тётка у меня здесь живёт. Она купила. Родители потом рассчитаются. Она и матери передала кое что…

— Тётка? Ты не говорил.

— А зачем?

Городецкий распахнул полу куртки и, увидев настоящую «цигейку», покивал головой.

— Хорошая вещь. Качественная и красивая. Получше твоего тулупа будет.

— Получше. — согласился я.

— Как самочувствие? — поинтересовался тренер.

— Так же, как и утром, — пожал плечами я.

— Значит — замирились?

— Замирились.

— Это правильно. В номер?

— Да. Пойду полежу.

— Ну, пойди-пойди, полежи. Поспи. Во сне раны быстрее заживают По себе знаю.

И я это тоже знал, а потому, придя в номер, разделся до трусов и залез под одеяло.

Я проснулся от гнусавого голоса Сашки Кауфмана.

— Ух ты, какие штаны, — произнёс он на растяжку и увидев мой недовольный взгляд, спросил. — Где взял?

— Там уже нет, — ответил я заученной фразой. — Положь вещь!

— Дай померить.

— Маленький ещё. Положь, говорят.

— Слушай, — донёсся из «прихожей» восторженный голос Игоря. — У него и куртка джинсовая меховая.

— Покажь! — вскрикнул Сашка и метнулся назад к входной двери не выпуская мои штаны из рук.

— Вот, дебилы, блять, — сказал я, сел на кровати и влез в спортивные штаны. — Не вздумайте на себя напяливать. Поубиваю.

Тоже войдя в «прихожую», я отобрал у Кауфманов свои вещи и вернул на свои места: куртку повесил в шкаф, а джинсы, буквально вырвав из цепких рук Сашки, отнёс в комнату сложил и положил в сумку, где раньше лежала спортивная форма, которая перебазировалась ко всем джинсам.

— А что это за сумка? — спросил Сашка.

— Тётка передала гостинцы для родителей и джинсы с курткой принесла.

— Ни хрена себе у тебя тётка! А в сумке что?

— Ткань. У меня мать сама себе шьёт.

— У нас тоже шьёт, — сказал Игорь.

Сашка пощупал сумку.

— Грабли убери! — прикрикнул я и пнул его прямо в кобчик.

— Ты чо⁈ — вскрикнул он, подскакивая.

— Ты же не понимаешь нормального обращения и человеческого языка. Ещё раз грабли к моим вещам протянешь, поломаю.

Игорь тоже пнул брата.

— Да что вы. Пошутит нельзя?

— Иди в цирк и там шути, — сказал я сурово. — То же мне шутник выискался.

Какие они, всё-таки разные, братья Кауфманы. Игорь серьёзный и спокойный, а Сашка дёрганный. Наверное, от врождённого дефекта речи, который, суть — болезнь от нервов. Вот он и подавлял свой комплекс излишней эмоциональностью и шутками-прибаутками. Так-то они были нормальными парнями, это просто я стал «немного» взрослее и от того несколько, хм, предвзятее.

Пришёл Валерка. Я про него и забыл.

— Эх! Жаль, Мишка, что ты не боролся. Ты бы точно в призы вошёл.

Я посмотрел на него и насупился.

— Не сыпь соль на раны, — сказал я. — И так на душе тошно.

На сердце и вправду было неспокойно. Я психовал, поэтому Сашка и получил «поджопник». А ещё, а чувствовал, что влюбился. Имелось у меня такое подозрение, да… Мысли были заняты Зарой и то и дело вспоминались ей слова: «Взял бы меня?». Хм! Взял бы конечно, и не раз, и, даже, не два. Я-то помнил себя в молодости. Как говорил Жванецкий Михал Михалыч: «Нам только давай, особенно, если красивая женщина»… А Зара была… Ах, какой! Но, млять, цыганкой. А я цыган боялся, и понял, что и сейчас опасаюсь и дел бы с ними никогда не имел, если бы не этот, хм, случай.

Отбросив мысли о Заре, я снова залез в постель.

— Валер, принесёшь мне чего-нибудь?

— Конечно! Без вопросов!

Заглянул старший Кауфман с Городецким и все мгновенно «испарились», а я задумался: «Куда деть тулуп?». Не везти же его домой? Я «ломал голову» до того момента, когда вернулись с ужина пацаны. Елось мне на удивление легко. Нижняя губа совсем не кровила. Зара хорошо поработала, да…

— Слушай, Мишка, — сказал, вдруг, Игорь. — А ты что со своим тулупом будешь делать?

— Как, что? — удивился я. — Носить. Гулять в нём буду.

Да, я в нём, и гулял, собственно. Он у меня был для всех случаев жизни.

— А не продашь? Я бы здесь его и купил. Мы пол Москвы объездили. Думали мне купить что-то тёплое, но так и не нашли. Видишь, я специально в лёгком польтеце приехал, думали, что купим здесь. Я нет ничего. Или дорогое или не то… А я уже замучился мёрзнуть. Такой дубак стоит…

— Не то пальто, хи-хи-хи, — сказал и прохихикал Сашка. — И ботиночки на тонкой подошве.

Я глянул на него и он заткнулся.

— Хм. Если холодно, можешь поносит его до Владика. А продать не могу. Сам понимаешь, у родителей спросить надо. Может отец носить будет. Родители говорили, что обшить его можно тканью. Покрыть. Извини, дружище. Приедем, я спрошу батю. А так… Бери, конечно, носи, пока.

Было видно, что Игорь и этому обрадовался. В моде у пацанов тогда были тулупы. Почему? А то их, пацанов, знает. Еще год назад были в моде кирзовые сапоги, ха-ха… У меня и сейчас для гулянки зимой они стоят под вешалкой в прихожей. А что? Удобно! Накрутил портянки влез в сапоги и снег не попадает, как в ботинки. Ноги сухие. И если собьёшь не жалко.

Пацаны отметили, что я жевал уже увереннее и Сашка пошутил, что на мне заживает, как на собаке. Я только хмыкнул и одарил его многозначительным взглядом. Приедем домой я ему покажу на тренировке где раком зимуют. Закручу его в «салазки» и устрою «Кузькину мать»… Да, я его замучу, зашахую… Да, мне бы только в дамки провести!

Рано утром мы уехали в Москву, где по прибытию, добрались до Красной Площади и заняли очередь в Мавзолей. Мне это было не интересно, но не отрываться же от коллектива?

Было морозно, но моя куртка согревала. Она хоть и была короче тулупа, но зад прикрывала и, при желании, затягивалась поясом. Игорь тоже расплывался как намазанный мёдом. Я, в джинсах и куртке чувствовал себя пижоном-иностранцем и немного стеснялся. Просто, люди вокруг были одеты не очень броско и я по сравнению с ними выглядел вызывающе. Милиционеры так и крутились возле нашей группы. А один подошёл и похлопав по топорщившемуся моему тулупу, в который был одет Игорь, спросил:

— У вас там нет ничего?

Ха-ха-ха… Там, да-а-а, можно было спрятать и пулемёт «Максима» со щитком и «цинк» с патронами, хе-хе…

Помниться в той жизни, так облапывали меня. А потом я, подойдя ко входу в мавзолей спросил, глядя на две буквы, обозначенные на погонах у солдат, стоящих в мавзолее в карауле:

— А что такое «гэбэ»?

Солдат отмер, посмотрел на меня укоризненно и сказал таким шёпотом: «Тихо!», что я его до сих пор, этот шёпот, помню.

Сейчас я спрашивать ничего не стал, так как знал, что такое «ГБ». Мой тогдашний вопрос характеризовал меня негативно. Я и тогда не испытывал трепета, при посещении мавзолея. Не испытывал его и сейчас, но делал вид, что сосредоточен и заинтересован. Вещи мы сдали в камеру хранения и были налегке, ибо чего таскаться с ними по Москве. Да и с сумками нас бы в Мавзолей не впустили.

Просмотр мумии Ленина был последним эпизодом нашей киноэпопеи. Дальше всё прошло стандартно: автобус, аэропорт, самолёт, перелёт. При посадке меня спросили по поводу лица и головы. Сказал, что упал на горке, при спуске на лыжах.

— Я упала с самосвала, тормозила головой? — спросил старший сержант.

— Что-то типа того, — сказал я со вздохом и пошутил. — Попал под лошадь.

— Под какую лошадь? — насторожился милиционер.

— Шутка-шутка, — сказал я, вспоминая, что с ментами шутить опасно. — На горке упал, сказал же.

Во Владивосток прилетели утром. Добрались до железнодорожного вокзала на автобусе-экспрессе. Там Кауфманы с тренером взяли такси и уехали. Мы с Валеркой сели в автобус с номером тридцать один и поехали тихой сапой в наш «аул». Баулин вышел чуть раньше, а я на «Энерготехникуме». Спустился пешком мимо четырёх пятиэтажек и детского садика к морю и вот я дома. Да-а-а… Дом — милый дом…

Пока ехал и, особенно, когда шёл «последние» четыреста метров пешком, сердце стучало, словно мамина швейная машинка. И мысли крутились вокруг вего этого самого: мама, швейная машинка, отец, радиоприемники, телевизоры, тётки и дядьки. Все молодые, здоровые и… живые.

Когда я открыл дверь своим ключом, простую, деревянную дверь, простым плоским двусторонним ключом, и вдохнул забытый, но моментально вспомненный запах, я едва не «поплыл» Хорошо, что дома никого не было, а так бы, разрыдался бы при виде родителей, наверное.

Я прошёл в левую комнату, служащую залом и мне спальней. Покрашенный жёлтой краской, покрытый аргиллитом пол сиял в лучах полуденного солнца. Скоро мы купим палас, почти такого же жёлто-оранжевого цвета. Шикарный палас,на котором было удобно лежать между двумя музыкальными колонками, подложив под голову плюшевого медведя, подаренного двоюродной сестрой, и слушать «Оксиджен» или что-нибудь из «Тэн СиСи».

Пока нет ни паласа, ни нормального магнитофона, ни колонок, а «Оксиджен» Жана Мишеля Жара уже есть, но у меня его ещё нет. У меня ещё много чего нет, подумал я и, глянув на магнитофон «Иней», вздохнул.

— Может, поставить на него стерео-головку? — подумал я. — Или купить «усилок» с колонками и «Ноту»?. На нормальную технику я ни с каким джинсами не заработаю. Не думаю, что Зара станет и дальше выплачивать мне «репарации». Уехал я и долг вместе со мной. Тем более, что и других «дыр», которые нужно заткнуть, хватает. Да и просто оставить деньги желательно. Или джинсы оставить. Зачем их продавать сразу? Во первых — подозрительно. Менты вычислят запросто. Менты или бандиты. Но куда их, пока, деть, штаны? Не дай Бог мать увидит, эту кучу.

В квартире у нас всегда была идеальная чистота и нигде ничего лишнего не стояло: ни коробок, ни сумок. Только в шкафах. Диван у меня был в виде тахты, а не «раскладушка», куда можно было в внутрь напихать чего угодно. Под кроватями ни пылинки, ни соринки, ни… Э-э-э… Чемодан с инструментом папиным был, да. На обоих балконах тоже всё «принайтовано» на своих штатных местах, как на подводной лодке. Антресоль? Тоже не вариант.

— Вот же, блин! Купила баба порося! — проговорил я сам себе и выложил «товар» в постельную коробку моей тахты «Ладоги». Там и я мог бы поместиться и, ради шутки, помещался.

Я, не поднимая «ящик», уложил их вдоль всей стенки и получилось, что когда я расстилаю постель, раскручивая простынь с одеялом, штаны оставались закрытыми.

— У, какой я молодец, — подумал я.

У нас была старая стиральная машинка «Приморье» с вертикальной загрузкой белья. Без центрифуги с ручным через валики отжимом. Вот что покупать надо в первую очередь. Как стирка, так проблема с этим отжимом. Машинка стояла в коридоре и, когда стирали, начиналась эпопея. Воду залей, воду слей. Правда, вспомнил я, примерно год назад папа убрал в ванной раковину и поставили машинку вместо неё. Хоть заливать воду можно было через шланг. Но сливали грязную воду всё равно в тазик.

Говорят, что уже сейчас есть в продаже стиральные машины с центрифугой. У мамы такая появилась только в году восемьдесят третьем. Хм. Всего-то пять лет потерпеть… Но они уже сейчас должны выпускаться. «Уссури», кажется, она называлась и производилась у нас в Приморье в городе Уссурийске. Но куда её ставить? Она побольше нашей нынешней машинки будет. Я пошёл в ванную комнату, глянул на «чудо техникии вспомнил, что в семьдесят седьмом году, когда очень долго не было никакой воды, мы заполняли машинку водой и испортили 'отжимные» ролики. И сейчас мы с папой работали вместо них. Мама стирала, а мы отжимали. Да-а-а… Для спорта это хорошо, но в общем-то — ничего хорошего. И вывешивали бельё на улице. И летом, и зимой. А потом негнущееся замёрзшее бельё заносили домой.

— Вот чёрт, — подумал я. — Как я от всего этого отвык и как привык к комфорту. Даже к той же самой доставке. Беда-а-а… Самому придётся бегать. Привыкать надо.

Сегодня было восемнадцатое января вторник тысяча девятьсот семьдесят седьмого года. Завтра нужно было идти в школу.