Если гардероб всегда отражал законы социальных классов, то первая половина XX столетия отличается возникновением мощной связи между идеологией и одеждой. Действительно, бремя колониализма – понимаемого как расширение власти одного государства над территориями, расположенными за пределами его национальных границ – затрагивает также и гардероб. Реакция коренного населения такова, что оно не знает, сопротивляться ли ему западным условностям или сочетать разные предметы одежды.

Таким же образом экспансия русского коммунизма приводит к созданию новой эстетики: эстетики советского человека. Но московские ориентировки не всегда применяются буквально и не принимаются слово в слово. Нацистская идеология также пытается внедрить уникальную немецкую моду, достойную превосходства рейха. Однако сложности, связанные с карточной системой, реальность повседневной работы, творчество модельеров и желания потребителей плохо приспосабливаются к официальным директивам. В то же самое время над частью Западной Европы веет дух нудизма. Параллельно с тоталитаризмом развивается философия более равноправной, либертарианской, современной и рациональной жизни.

Анализ одежды колониальных систем – в различных вариантах – подчеркивает формы угнетения и сопротивления. Например, в период 1910–1945 гг. японцы пытаются стереть маркеры корейской культурной идентичности, начиная с языка (устного и письменного) и национального костюма – ханбока. Зато на Тайване (1895–1945 гг.) они не вмешиваются в формирование гардероба, так как в нем нет ничего особенного. Иммиграция рабочей силы, городская жизнь и образование порождают у потребителей новые привычки и новые желания, среди которых предпочтение текстиля фабричного производства.

Итак, коренное население перенимает иностранные вещи или текстиль, включая их в собственный гардероб. Появляются новые нормы, также вступающие в противоречие с местными обычаями, например, с обычаем снимать обувь, входя в здание, или бытующей в Индии и в Индонезии традицией в знак уважения покрывать голову [455].

Поддержку ношению западной одежды и ее распространению оказывают, прежде всего, местные жители высокого ранга, новая элита.

Скоро находит широкую поддержку мужской костюм, символ колониальной власти, общественного статуса, образования и занятости.

Тем не менее часто встречается сочетание западной ткани и местного предмета одежды или наоборот.

В Индии это сочетание выглядит как пиджак на западный манер и брюки в местном стиле или саронг[456]. В некоторых районах Африки по особым случаям вожди надевают обильно декорированную униформу, похожую на звериные шкуры. В Западной Африке вожди с гордостью облачаются в традиционные свободные платья, так называемые «бубу», которые носят мусульмане.

Женщины, за исключением элиты, с большей оглядкой перенимают новый стиль одежды. Несмотря на все это, индийские сари постепенно интегрируют последние европейские тенденции в смысле цветов и узоров. Пиджаки от ношеных мужских костюмов сочетаются с местной одеждой, в результате чего в Африке и Афганистане появляется гибридный мужской силуэт. Более того, египтяне выпускают на фабриках ткани, вдохновленные «африканскими» мотивами, которые, в частности, в ходу у женщин. Британцы и нидерландцы, прибывшие в Индию и Индонезию, составляют карты и классифицируют народы, находящиеся под их управлением, исходя из разнообразия их внешнего вида.

В конце XIX и начале XX века во Франции, Англии и Соединенных Штатах Америки одежда призвана оправдать расовые теории. Каталогизация мира происходит посредством анализа этнографических образцов одежды, что усиливает различие между колонизатором и колонизуемым [457]. Адаптация, подделки и навязывание стиля также заметны в коммунистической Европе.

Следствием семидесяти двух лет коммунистического режима в России стало развитие особого стиля в одежде в Восточной Европе.

Схожесть и различия двух этих географических зон объясняются их политической, экономической и социальной спецификой. В самом деле, Москва догматично воплощает свою ортодоксальную политику, в то время как ее сателлиты ссылаются непосредственно на Советскую Россию. Присягнув в 1917 г. коммунизму, страна пережила разные идеологические этапы: ленинизм, новую экономическую политику (НЭП) и сталинизм.

В 1917 г. большевистская революция отвергает влияние моды и пытается отменить одежду в западном стиле. Эклектизм в одежде, превалирующий в повседневной жизни, подвергается атакам, с одной стороны, футуристов, видящих в нем выражение мелкобуржуазной культуры, а с другой стороны, конструктивистов.

Художники-конструктивисты Александр Родченко (1891–1956 гг.) и Владимир Татлин (1885–1953 гг.) рисуют простую, функциональную и гигиеничную одежду. В 1923 г. Варвара Степанова пишет манифест в защиту тела, представленного в виде простых геометрических форм с помощью предметов одежды, вычерченных с помощью линейки и угольника и состоящих из кругов и прямоугольников.

Безликость одерживает победу над личностью, снижая социальную роль одежды до радикальной скудости.

На практике только художницы Любовь Попова (1889–1924 гг.) и Варвара Степанова включаются в текстильное производство.

В 1923 г. они создают производственную одежду или прозодежду. Эта рабочая одежда должна подходить для любых профессий. Расцветки и ткани, изготовленные на государственной фабрике в Москве, могут варьироваться, но фасон остается неизменным. Однако геометрические узоры не столь популярны у потребителей, как цветочные, более декоративные.

После того, как большевики взяли власть, текстильные фабрики и точки розничной торговли национализированы, а их деятельность подчиняется указаниям из центра. Русский модельер Надежда Ламанова (1861–1941 гг.), одевающая как аристократию, так и артистическую элиту, бывшая официально признанным поставщиком императорского двора, в конечном счете выбирает новую политическую и социальную судьбу России. Она лишается своего модного дома, но становится ответственной за различные государственные учреждения, занимающиеся одеждой и модой, продолжая при этом работать для театра и кино [458].

В 1921 г., одержав победу в Гражданской войне, большевики вводят новую экономическую политику (НЭП), способную поддержать их авангардные социальные и культурные программы. С одобрения Ленина НЭП признает частную собственность и дух предпринимательства, отмечая возврат к капиталистической системе и буржуазному образу жизни. Русские капиталисты, нувориши, увлекаются западной модой, вызывающие повышенный интерес.

Художница-авангардистка Александра Экстер (1882–1949 гг.) играет определяющую роль в открытии в 1923 г. московского Ателье мод, созданного текстильным трестом «Москвошвей». Оно должно выполнять две задачи: поставлять прототипы для массового производства и шить одежду на заказ. В реальности Экстер одевает в роскошные и богато декорированные наряды новую экономическую буржуазию. В эти годы публика носит платья до колен с бахромой, типичные для «Безумных годов»[459], одновременно увлекаясь джазом и голливудским кино, также изменяющим отношение к западной городской буржуазной культуре [460].

Приход к власти Сталина и первый пятилетний план, принятый в 1928 г., положили конец НЭПу. В середине 30-х гг. сталинский режим поощряет социальные различия, создавая огромную социальную диспропорцию. В это время рождается социалистический средний класс, получающий материальные блага, квартиры и одежду в обмен на поддержку системы. Впервые коммунизм призывает себе на службу женственность и наряды.

Мода становится фактором вовлечения в новую массовую культуру.

Широкая официальная цивилизационная кампания нового социалистического среднего класса диктует, как следует себя вести и какую одежду носить, упраздняя прежний социалистический стиль, авангард и НЭП, которые расцениваются как слишком западные.

Становление общества, сталкивающегося с требующими неотложного решения проблемами – жилье, электрификация, сельское хозяйство, – осуществляется через навязывание консервативного стиля в одежде, стирающего всякую память о прошлом [461].

Открытие Дома моделей в Москве подтверждает важность одежды во внедрении сталинской идеологии. Надежда Макарова (1898–1969 гг.), признанный модельер, назначается директором этого учреждения, тогда как Надежда Ламанова, старейшина русской моды, принимает на себя роль художественного консультанта. Основная задача разработчиков и создателей образцов заключается в том, чтобы утверждать аутентичный советский стиль и изготавливать прототипы для массового производства.

В то время Министерство легкой промышленности издает два роскошных журнала – «Журнал мод» и «Моды сезона». У них одинаковая редакционная политика, и руководит ими один и тот же главный редактор – В. Склярова [462]. В 1937 г. она публикует на страницах журналов шикарные шляпы, меховые шубы и духи, акцентируя внимание на нарядных женщинах с модным макияжем, не имеющих ничего общего с убогой реальностью.

Дома моделей открываются в других городах и столицах советских республик. Производство организует и контролирует государственный аппарат. Однако модные одежда и аксессуары слишком дороги и, следовательно, недоступны для широких масс населения.

Если первые большевики отвергают само слово «мода», настаивая на функциональности одежды, сталинизм, делая резкий идеологический поворот, отводит ей центральное место. Одежда предлагает новую эстетику, смешивая русскую фольклорную культуру с голливудским гламуром, адаптируя ее к сталинским идеалам классической красоты и традиционной женственности.

«Новая женщина», суровая большевичка, превращается в «Суперженщину», контраст между акцентированными талией и плечами которой позволяет подчеркнуть ее женственность [463]. Однако коммунизм – не единственная политическая идеология, которая использует одежду ради самоутверждения. Нацистская Германия также осознает выгоду от того, чтобы вкладываться в эту сферу.

В десятилетие, предшествующее Третьему рейху, женская мода уже становится темой для споров и разногласий в Германии. В ответ на стиль гарсон (под мальчика), популярный после Первой мировой войны, критики обрушиваются на косметику и одежду, которые называют то «еврейскими», то «мужскими» или «французскими».

Они клеймят позором дизайнеров, поощряющих безвкусную и непристойную моду, которой следуют беспечные потребительницы.

Короткие волосы и подолы, брюки и макияж – вот причины моральной деградации немок [464].

Французская мода якобы морально и физически развращает немецкую женщину. Значит, немецкая мода должна добиться полной независимости от Франции. К американской моде относятся не лучше, поскольку она превращает женщин в вампиров с бровями «домиком», черными как уголь глазами и провокационными красными губами.

Берлин способен оказывать влияние, так как с 1920-х гг. он признан мировым центром, где формируются тенденции, в частности женского прет-а-порте и верхней одежды. Пронацистские издания, ощутимо преувеличивая процент евреев в национальной индустрии моды, выступают против их «подавляющего» присутствия. Евреев обвиняют в том, что они наносят непоправимый ущерб экономическим возможностям арийского среднего класса и устраивают заговоры, чтобы посредством аморальной и несерьезной моды уничтожить женское достоинство. Одна лишь немецкая мода могла бы спасти женщин от морального разложения [465].

Таким образом, в 20–30-е гг. прошлого века немецкая идеология и политика призывают на службу моду. Она распространяет реакционные, антисемитские и агрессивные националистические посылы.

Когда нацистская партия в 1933 г. приходит к власти, этот дискурс уже усвоен. Женщины Третьего рейха должны носить только немецкую одежду, смоделированную и произведенную арийцами.

В мае 1933 г. несколькими немецкими фабрикантами, давно занимающимися производством одежды, создается организация Arbeitsgemeinschaft deutsch-arischer Fabrikanten der Bekleiungsindustrie[466] (или Adefa), призванная закрепить немецко-арийское превосходство в швейной промышленности. Ее цель – систематически очищать отрасль от евреев. Сочетая массовые репрессии, бойкоты, экономические санкции, незаконные выкупы, насильственную ликвидацию, систематическое устранение и преследования, Adefa добивается того, что в январе 1939 г. вытесняет из этой отрасли большинство евреев [467].

Министерство пропаганды поддерживает Deutsches Mode-Institut (Немецкий институт моды), основанный в 1933 г. Его миссия заключается в том, чтобы, соединив разнородные грани творчества, создать «уникальную немецкую моду», характерную для Третьего рейха. Однако, погрязнув во внутренних распрях, этот институт так никогда и не добьется своей цели [468].

Нацистское государство пытается выстроить женский облик, соответствующий официальной идеологии. Тем самым подтверждается необходимость ориентированной внутрь, закрытой экономической политики и чувства национальной принадлежности. Имидж должен соответствовать сексистской нацистской идеологии, оставляющей женщинам лишь роль супруги и матери. Таким образом, считалось, будет удовлетворен их материнский инстинкт, позволяющий исполнять почетный долг материнства во имя нации, играть роль потребителя и, следовательно, быть лояльной по отношению к нацистской Германии гражданкой.

В качестве матерей рейха, женщины, в частности, обязаны повысить снижающуюся рождаемость, гарантировать расовую чистоту будущих поколений и укрепить экономику, покупая немецкие продукты. Пропаганда настаивает: идеальная немка предана благополучию своей семьи. То есть красота зависит не от косметики или моды, а от внутреннего благополучия, которое достигается благодаря ее верности детям, мужу, дому и стране [469].

Публике представлены два типа женщин: фермерша в фольклорном наряде Dirndl[470] (дирндль) и молодая женщина в униформе. Защищенные от пагубных влияний, они, каждая по-своему, служат рейху. Эти образы также соответствуют антисемитским и антифранцузским проектам государства, как и его экономической политике Made in Germany.

Идеальная женщина – это супруга, мать и труженица. Она связывает чистокровное немецкое происхождение с землями рейха.

Немецкая женщина – естественная, без косметики, с заплетенными в косы или уложенными в пучок волосами, физически крепкая и морально устойчивая, часто окруженная кучей детей – символизирует величие легендарного прошлого. Она носит Trachtenkleidung (трахтенкляйдунг) – фольклорный костюм, отражающий богатое культурное наследие Германии и выражающий истинный характер арийцев.

Ансамбль состоит из платья с тугим корсажем, длинной и широкой юбки, белой блузки с пышными, присборенными рукавами, с богато вышитым или вязаным воротником, пестрого фартука и традиционной шляпки. Нарядное тело – аллегория гордости за немецкую родину. Для продвижения возрождения этого костюма государство по всему рейху организует собрания, спонсируемые нацистской партией.

На практике этим предписаниями мало кто следует. Работа на земле требует, скорее, простой, практичной одежды темного цвета, обеспечивающей свободу движений. Кроме того, несмотря на пропаганду, правительству не удается переубедить граждан, которые продолжают одеваться по последней международной моде, представленной в немецких журналах [471].

Предлагаемая городская альтернатива состоит в том, чтобы носить униформу. Очевидно, что речь снова идет о зримом символе принадлежности к арийской расе и отказе от индивидуальности. На униформу надевают нарукавные повязки и знаки отличия, указывающие на чин или место в установленной иерархии. Волосы содержат в чистоте, завязывают и зачесывают со лба.

Строгая форма передает ощущение физического здоровья, самоотречения, подчинения и верности по отношению к нацистскому режиму. Цель заключается в том, чтобы сформировать поколение идеологически здоровых женщин. Эта одежда символизирует единство, унификацию, согласованность и общность. Однако, когда Вторая мировая война расползается по Европе, униформа становится политической проблемой. Серьезный дефицит тканей не позволяет производить ее в достаточном количестве.

В ноябре 1939 г., через два месяца после начала Второй мировой войны, рейх печатает первые карточки – справедливое средство обеспечить гражданское население обувью, одеждой и тканями. Карточка базируется на системе баллов (100), и ее получатель не может воспользоваться ею чаще, чем 25 раз за два месяца. Итак, шляпы, продаваемые «без баллов», становятся главным модным аксессуаром военных лет.

Вскоре обнаружившаяся нехватка головных уборов стимулирует изобретательность женщин, которые придумывают тюрбаны из кусочков фетра или кружев. Подметки для обуви делают из пробки и древесины, в то время как кожа предназначается для армии. Закрытая экономическая система доказывает свою ограниченность. Привычные материалы заменяются на синтетические ткани низкого качества.

Вторая партия карточек, выпущенная осенью 1940 г., рассчитана на 150 баллов, но дефицит достигает такой степени, что она больше не представляет реальной ценности. Правительство призывает женщин покупать «новые» вещи, несмотря на то что магазины пустеют, а швейные принадлежности, такие как нитки, отсутствуют. Из-за удобства и нехватки чулок женщины начинают носить брюки, которые, однако, считаются неприемлемыми.

В 1943 г. в некоторых землях Германии карточки стали практически бесполезными. Как результат, гражданское население разворачивается в сторону процветающего черного рынка. Неспособность режима обеспечить народ подходящей одеждой на протяжении всех военных лет вызывает нарастающее озлобление и открыто выражаемое недовольство [472].

Попытка навязать дирндль и униформу проваливается. Женщины без энтузиазма относятся к этим предписаниям. Они предпочитают покупать новомодную косметику, менять прически и следовать французским, английским и американским трендам. Немецкие модные журналы публикуют статьи о хитростях макияжа, новых лосьонах для загара и красках для волос. Разнообразные уловки дают возможность походить на голливудских звезд, таких как Грета Гарбо, Джин Харлоу или Кэтрин Хепберн. В журналах можно увидеть как парижских и американских модельеров, так и манекенщиц. Вдобавок модельные школы игнорируют нацистские рекомендации, следуя зарубежным веяниям и желаниям потребителей.

Во времена Третьего рейха женская мода превращается в тему для дискуссий и даже споров. Вместо единообразного взгляда на немецкую моду – множество несовместимых мнений. Ни одна согласованная национальная программа не была успешно осуществлена, несмотря на непрерывные попытки некоторых должностных лиц.

Женская мода, которая, как надеются нацисты, должна стать символом включения в Volksgemeinschaft[473] (народное сообщество), наоборот, превращается в символ дисфункции. Женщины – иногда явно – обходят идеологические доктрины и государственные постановления.

В то же время двусмысленные директивы разоблачают страх правительства потерять поддержку женщин в тылу. В конечном счете мода оказалась бесполезным инструментом для утверждения немецкой женственности и гражданственности. Эти неудачи весьма наглядно раскрывают пределы государственной власти в этой области.

Нудизм – философия, очень близкая к социализму и внешне противоречащая предыдущим видам гардероба и идеологии, которую они воплощают, отвергает одежду, видя в ней средство угнетения.