Там же, вечером

Библиотека.

Малая. Личная.

Константин сел в кресло. Читать не хотелось, но тут было тихо… уютно… он любил проводить здесь совещания ничуть не меньше, чем в кабинете.

Анна это понимала.

Но тут был хоть какой-то покой. Во всяком случае, она распорядилась, чтобы в библиотеке императора не тревожили.

В окно светило закатное солнце.

Красивое.

Насыщенно-золотое.

Константин поднял глаза на особую полку. Тут он собрал свое личное наследие — для детей и внуков. Свой «апокалипсис», рассказывающий сказку о далеком будущем, где человечество, заняв миллион планет Млечного пути, будет вести бескомпромиссную войну за выживание. Заметки о политике и экономике. Описание тех схем, которые он реализовывал. Того, как он растаскивал противников во всех эпизодах, начиная с самого первого разговора на генуэзской галере.

Он постарался вспомнить все.

Систематизировать и рационализировать.

Не упуская деталей и уж точно ключевых идей. Его оба сына находились эти годы рядом с ним и в принципе впитали все это через разговоры, но, на всякий случай, он подстраховывался.

Не забыл и про богословский трактат.

Самый острый и болезненный из всех его книг, в котором он не только систематизирует внутреннюю методологическую критику христианства. Но и дает причинно-следственные связи веры и дел. Критикует самым безжалостным образом уход из мира и безответственность. Описывая как нужно правильно проводить Соборы и общаться с духовными лидерами.

Страшная книга.

Жуткая.

Циничная.

По этой причине ее пока никто, кроме жены, не читал. И завет был прост — только для внутреннего пользования.

Чуть помедлив, он написал четверостишье, которое некогда сказал Анне, при первой их встрече в доме Лукас. Их. То есть, обновленного Константина, с которым она была не знакома.

Sed quid timer, cum iam non sum ego?

Intra cineres, intra tenebris, intra dolores

Ad astra cado, Domino meo servo

Mortuus iam, sed ago pro aliis[1].

Отложил перо. Металлическое, к слову.

И откинулся на кресло, принимая позу удобнее… правильнее. После чего начал старую, хорошо проверенную эмоциональную накрутку. Рискованно. Но… ему хотелось.

В памяти стали всплывать мелодии и слова.

В памяти стали всплывать кадры из прошлого. Образы, которые в свое время позволяли ему выдерживать практически любую психологическую нагрузку.

Минута.

Пятая.

Четверть часа.

Он даже и не заметил, как задремал и вновь оказался в коридоре той самой клиники. Но не опознал ее, а почувствовал, так как визуально она отличалась разительно. Всюду мрамор и имперская символика. Все правильно. Все чисто. Все так… как не было никогда.

Константин огляделся.

Никого.

Того старика больше не было. И распада. И… Это казалось таким странным. Даже обидным. И тут его глаза зацепились за театральную маску из нержавеющей стали, которая лежала совсем рядом с ним на лавке для посетителей. С тремя свежими капельками крови на ней. У рта. Словно брызги.

Мгновение.

Ступор.

Но Константин вышел из него так же быстро, как и вошел. Лицо его тронула улыбка. Мягкая. С каким-то непередаваемым облегчением.

Он поклонился на прощание.

Маске.

И умер…

— Отец! — крикнул Алексей, входя в библиотеку.

Он хотел что-то у него спросить и осекся на полуслове.

Константин остался сидеть в кресле. Немного поплыл, но усидел. Сердечный приступ, который, видимо, его и добил, вызвав спазмы мышц, из-за чего рот остался плотно сжатым даже после смерти. А мертвые, уже стеклянные глаза продолжали смотреть на золотистую дорожку, что шла по мраморному полу от закатного солнца прямо до кресла… до него…

И тут с улицы донеслись крики. Это дежурный легион столичного гарнизона менялся.

— Legio aeterna!

— Aeterna victrix!

— Legio aeterna!..

[1] Это куплет («vivo» заменено на «ago») из песни «Мертвые служим», упоминался в первом томе. Перевод:

Но чего страшиться, когда «я» уже нет?

Сквозь пепел, сквозь тьму, сквозь страдания

Я падаю к звездам, служа моему Господу

Уже мертвый, но действующий ради других.