Судьба распоряжается лишь половиной наших поступков, другую же половину, или около того, она предоставляет нам самим.

Макиавелли «Государь»

Часть 1. Глава 1

1451, март, 28. Рим

— И все же она вертится… — тихо произнес Николай V, глядя на небольшую игрушечную юлу, что крутилась у него на столе.

— Ваше святейшество, это же детская игрушка! — несколько опешил Виссарион Никейский.

— А он чья игрушка?

— Кто «он»?

— Константин. — резко став предельно серьезным, произнес Папа. — Кому он служит? Какие силы стоят за ним?

— Почему вы так решили? — напрягся Гийом д’Эстьютвиль.

— А вы думаете, что один человек в состоянии совершить все дела, которые молва приписывает ему? — с некоторым раздражением поинтересовался понтифик, сделав неопределенный жест.

Повисла неловкая пауза.

— Что притихли? — с едва заметным ехидством спросил он.

— Ваше святейшество, — осторожно произнес Виссарион, — Константин не делает ничего сверх сил обычного человека. Он просто умен и ловок, и не считает нужным пренебрегать возможностями, которые открывает перед ним случай.

— Вздор!

— Но…

— Я соглашусь, — встрял с Гийом, — с тем, что дела Константина — это дела человека. Умного и ловкого, но человека. Одного. Который действует сам по себе.

— И вы туда же… — покачал головой Папа, скривившись.

— Сам Константин любит приговаривать «не плодите сущностей», то есть, не пытайтесь придумать то, без чего вполне можно обойтись. В чем-то это натяжка, но я не вижу в его делах интересов некоего хозяина.

— Италия, Румелия и Анатолия в хаосе. — процедил Николай. — Это ли не доказательство?

— Румелия и Анатолия под пятой осман. Это его враги. И максимальное расстройство дел у них — основа для выживания Константина. Ибо сей враг крайне опасен.

— А мы? Разве мы враг⁈ — рявкнул Папа.

— Враг, — тихо ответил Гийом.

— ЧТО⁈

— Вы поставьте себя на место Константина, — поддержал коллегу-кардинала Виссарион. — Кем он нас видит?

— И кем же? — хмуро поинтересовался Николай V.

— Теми, кто хочет подчинить его державу и людей своей воле. Не более. Мы враг, что жаждет завоевания. Но не мечом, а словом.

— Видите? — добавил Гийом. — Его мотивы предельно прозрачны.

— Я так не думаю, — покачал головой Папа. — Сам Константин регулярно говорит о дружбе с нами и с султаном. Даже если он врет, волей-неволей задает тон для своего окружения. Что было бы неправильно. Правители, что много провели в полях и сражениях, так не поступают.

— И что с того? — пожал плечами Гийом. — Он просто хорошо умеет работать с людьми.

— Вы считаете, что он настолько беспринципен? — повел бровью Николай V.

— Нет, конечно же, нет. У него есть свои принципы и свои цели, которым он следует с удивительным упорством. Просто он неразборчив в средствах их достижения.

— Звучит крайне неубедительно… — покачал головой Папа.

— Вспомните те тезисы против монашества, которые несколько месяцев назад распространили османы.

— Они ли? — скептически переспросил Папа.

— А кому это было выгодно?

— Константину.

— Ему тоже, но главная польза шла султану. Вспомните, что случилось незадолго до этого.

— Воззвания против османов?

— Конфискация всех владений Афона за пределами Святой горы. Всех. В тот момент это даже восприняли с облегчением. Ведь наказали не местное духовенство в Болгарии и Сербии, а монахов, с ними никак не связанных. Ну, почти. Однако чуть позже, осмысляя сию кару, люди начали роптать. — произнес вкрадчивым тоном Виссарион Никейский. — И чем дальше, тем больше. Особенно в Сербии.

— И османы сделали то, что должны были сделать, — резюмировал Гийом д’Эстьютвиль. — Я вообще не удивлюсь, что у Мехмеда с Константином была какая-то договоренность, из-за которой последний так остро и выступил в Святой Софии. А помощника байло Венеции попросту купили. Вы же знаете — он слаб до денег. Был. Царствие ему небесное, — перекрестился Гийом.

— Вы думаете, что все это устроили османы? — несколько опешил Папа.

— Все не все, но они главную выгоду получили. И обширные земли конфисковали, и восстаний избежали.

— Ну… не знаю, — покачал головой Николай V. — Мое чутье подсказывает, что все это рук дело Константина.

— Вы его демонизируете. Хотя ранее сами выступали против этого.

— Раньше я не так хорошо его знал.

— Прошу простить мне мою дерзость, но вы и сейчас едва ли с ним знакомы, — заметил Виссарион Никейский. — Я же с ним переписываюсь.

— А я три раза имел долгий разговор, — охотно поддакнул Гийом д’Эстьютвиль.

— И вы скажете, что он этого бы не сделал?

— Я бы мог подумать, что именно он стоит за антиосманскими воззваниями на воротах храмов, — чуть подумав, ответил Гийом. — Если бы османы не нашли доказательства при обысках Афона. Это в его интересах и в его стиле. Но то, антимонашеское воззвание несло ему очень опосредованные выгоды и было скорее на руку Мехмеду, умиротворяя его тылы. Не знаю… смысла в этом нет никакого. Просто добить тяжело раненного? Опасно. Можно подставиться под удар всего православного духовенства за такие выходки.

— Но и ему тоже это несло выгоду.

— Да, — согласился Гийом. — Но только в очень малой степени. Он же и так уже вывел Афон из игры. Какой смысл их добивать? Тем более что с одним из монастырей он стал очень дружен. Насколько я понимаю его задумку, он хотел переманить Святую гору в Константинополь и переподчинить монахов себе. Так или иначе.

— Подчинить? — нахмурился Папа. — Вы, верно, шутите!

— Ну а как еще? Пока Афон служил султану, он мутил воду у него в городе и Морее. Что ему было совсем не нужно. И он явно стремился скорее использовать Афон против османов, чем воевать с ними.

— А сами монахи что говорят? — прищурился Николай V. — Они такого же мнения?

— Они обижены на него за те дебаты в Святой Софии, но… и они понимают, что эта проповедь была совершенно излишней. Ведь Константин мог трактовать ее как попытку спровоцировать османские погромы. А город к осаде еще не готов.

— А будет ли он готов?

— Будет. — уверенно и хором произнесла оба кардинала. — Константин делает для этого все возможное.

— Например, сжигает Галату? — усмехнулся Николай V.

— До сих пор неясно, что там случилось.

— Ой, да что там могло случиться⁈

— Первым загорелся склад с шелком. — заметил Виссарион Никейский. — Склады с тканью часто горят. У самого Константина один такой тоже горел, хоть и сильно ранее.

— У него тоже горел? Это не может быть местью?

— Говорят, купец повинился — сказал, что сам невольно уронил свечу. Это дело печальное, но не редкое. Склады горят часто.

— И как из-за этого склада смогла выгорела вся Галата?

— Ветер. — развел руками Виссарион Никейский. — Огонь быстро побежал от здания к зданию.

— Ходят слухи, — осторожно добавил Гийом, — что видели каких-то странных людей. Но такие слухи возникают после буквально любого более-менее крупного пожара. Я даже так и не вспомню, какой обходился без подобных шепотков. Злые языки. Они на то и злые, чтобы болтать всякое.

— То есть, вы считаете, что Константин непричастен к тому страшному пожару в Галате? — хмуро, можно даже сказать сердито, поинтересовался Папа.

— Мы не можем этого доказать или опровергнуть. А он не спешит каяться. Более того, он оказал помощь погорельцам. Это также злые языки спешат выдать за причастность, но он им выделил целый участок возле порта, в котором он проводил ремонт. И не абы как, а по римскому обычаю старинному. Где только и откопал описания тех инсул[1]. Специально для того, чтобы населения из старого жилья переселить.

— Мне кажется, что вы пытаетесь его выгородить.

— Мы просто не приписываем ему того, что он не делал. Или, во всяком случае, не доказана его вина. Даже косвенно.

— Смуту у османов тоже не он устроил? — едко усмехнулся Папа.

— Этого он и не скрывает. — развел руками Виссарион Никейский. — Он переправил принца Орхана на одном из своих кораблей в Трапезунд. А оттуда уже с торговым караваном анонимно отправил в Ак-Коюнлу.

— Ну хоть с чем-то вы согласны, — фыркнул Николай V.

Собеседники Папы промолчали не возражая.

— Как жаль, что этой слабостью нам воспользоваться не получится. — добавил понтифик. — Едва ли кто-то сейчас сможет отправиться в Крестовый поход.

И снова тишина.

Эти двое молча и внимательно глядели на Папу.

— А эта скверная история в Генуе? Скажете, что тут Константин ни при чем?

— Какая именно? — немного нахмурился Виссарион. — В Генуе постоянно что-то скверное происходит. Такое уж это место.

— Я имею в виду междоусобную резню.

— Формально герцог Сфорца предоставил дожу Генуи в наем свои войска. — осторожно произнес Гийом. — Какое отношение к этому событию имеет император?

— Общность интересов. Разве нет?

— Он просто подсуетился, как и всегда. Союз Милана и Генуи давно напрашивался. Самая сильная армия Италии нуждалась в выходе в море и приличном флоте.

— Почему не Венеция?

— Потому что Венеция сама по себе очень сильна. И она едва ли согласится на равноправное сотрудничество с Миланом. Для нее герцог скорее мог бы стать лишь кем-то подчиненным, что для него неприемлемо.

— Ну конечно, — покачал головой Папа.

— Здесь не стоит и сомневаться, — заметил Виссарион. — Я имел разговор с герцогом и могу вас заверить, он видел в Венеции лишь врага. Притом давненько. А вот во Флоренции — друга. И это, насколько я могу судить, взаимно. Генуя же отлично в этот союз вписалась.

— Флоренция? — нахмурился Николай V. — Она разве тут участвует?

— Прямо — нет. Но Герцог ведет переговоры со своим другом с тем, чтобы составить из Милана, Генуи и Флоренции крепкую лигу. То есть, союз военный и торговый. И по моим оценкам у них будет самая сильная армия в Италии и весьма неплохой флот.

— Это… это очень скверно. — задумчиво произнес Папа.

— Учитывая торговые интересы Генуи связь у этого союза с Константином очевидна. Однако империя тут вряд ли главный игрок. Скорее соучастник по обстоятельствам. Просто этот беспокойный эллин опять подсуетился, как он чаще всего и делает. Вон — в конфликт между мамлюками и османами влез, прикинулся бедным родственником и получил очень приличную помощь.

— Откуда вы это узнали?

— Мои осведомители очень сильно рискуют, и я не смею их назвать, — осторожно добавил Гийом. — Константин и сейчас ведет с султаном сложные переговоры. Морочит голову и пытается склонить если не к военной помощи принцу Орхану, то к материальной. Ну и заодно себе кое-как торговые дела наладить.

— А многочисленные Евангелии откуда взялись на севере Италии?

— Мы не знаем.

— Зато я знаю! — излишне резко произнес Папа.

— Ваше святейшество, вам не кажется, что у вас во всех бедах виноват Константин?

— Мне кажется, что последний год в Италии что-то происходит нехорошее. Да и вообще — оглядитесь. У нас из-под ног выбивают почву и ослабляют. Шаг за шагом. Кто это мог бы?

— Едва ли это мог сделать Константин.

— Если он один человек — да. Но именно поэтому я и говорю о том, что за ним кто-то стоит. Это объяснило бы и его преображение, и успехи. Сами подумайте. Как? Как человек мог столько лет притворяться? Да и потом… он словно подмененная фигура.

— Его проверяли. — заметил Гийом.

— Ну, конечно. Проверяли. Нет. Не такой мне нужен ответ. Идите и найдите! Разузнайте, кто выставил Константина напоказ и прячется за ним, стряпая его руками свои дела. Это очень важно. Нас же попросту сотрут! Уничтожат!

— Ваши переживания излишне. — осторожно произнес Гийом. — Мы потеряли определенное влияние, но все еще чрезвычайно сильны. Кто бы осмелился против нас выступить открыто?

— Открыто? Открыто⁈ — буквально выкрикнул Николай V. — Да с чего вы решили, что наш враг будет действовать открыто? Он наносит по нам удар за ударом исподтишка! Вы это понимаете⁈ И Константин с ним как-то связан! Узнайте! Я вам приказываю!

Эти двое ушли, а Папа, нервно заламывая пальцы, направился к одной из шкатулок, что стояли в дальнем шкафу. Больших. Удобных для того, чтобы в них складывать свитки. Практически сундучкам.

Чуть помедлил.

Достал из него один текст.

Развернул его и стал читать в который уже раз. Особенно его интересовал фрагмент:

'… когда мы беседовали, император словно бы случайно выронил медальон, явственно нам его демонстрируя. Золотой. С открытой рукой, изображенной на нем, и глазом, что уместился на сей ладони.

Однако приметив наше непонимание, он спешно его убрал. И на вопрос наш, что сие такое, ответил, будто бы он ищет символику для возрожденного Сената. Пытаясь нащупать какой-то древний знак с подходящим смыслом.'

Сената.

Это пугало Папу не меньше, чем непонятный медальон, явно не имевший никакого отношения к Риму. Во всяком случае, ему так доложили, когда он попытался выяснить. Заседания же этих людей в тогах на развалинах старого здания… поначалу он воспринимал подобное как игры ряженых. И поначалу даже смеялся.

Но они повторялись.

Они становились нормой.

Император же все сильнее и сильнее вовлекал в свои дела людей, которые теснейшим образом были связаны с реальной властью в регионе. Через Сенат. Через институт, вводя его в живую практику. Уже сейчас стали возникать вопросы, требующие обратиться к Сенату. Даже у окружения Папы, что того бесило до крайности. Ведь возрождение древних магистратов, на его взгляд, не только не помогало Святому престолу, но и мешало. Вредило. Ибо оттесняло церковь от светской власти… но Константин и не стеснялся этого, раз за разом проговаривая: «Кесарю кесарево, а божье Богу…»

[1] Инсула — многоэтажный жилой дом в Древнем Риме, предназначенный для сдачи квартир в наем.