1451, март, 3. Москва

Аким невольно замер, глядя на открывающиеся двери.

Мгновение.

И выдохнув, он решительно зашагал вперед, увлекая за собой свою немногочисленную свиту.

Десятка три шагов.

Остановка.

И почтительный поклон Великому князю Московскому и Всея Руси Василию Васильевичу. Кратковременная заминка. И запуск стандартного ритуала с произнесением ничего не значащих фраз и титулов.

Нет, так-то это действо было очень важным и нужным, и смысл имело буквально каждое слово, каждая деталь.

Аким все понимал.

Однако сам считал это пустым и малозначительным, ибо служил императору и за минувшее время словно бы трансформировался внутренне, начав воспринимать значимыми только вещи, связанные с возрождением и укреплением империи. Ведь его сюзерен, с которым он много и с интересом общался, мыслил только об этом, лишь изредка позволяя себе отвлечься. Да и то — ненадолго.

Наконец, «дипломатическое журчание» прекратилось, и Аким смог перейти к осмысленной беседе.

— Император просил передать тебе[1], Василий Васильевич, эту древнюю икону. — сказал посол и сделал отмашку.

Вперед выступило двое его спутников. Один держал, прижав к груди, доску иконы, а второй стал степенно снимать с нее тряпицу, укрывающую ее от глаз.

— О-о-о! — пронеслось по залу, когда ее увидели.

— Она была написана, — продолжил Аким, — еще до иконоборческой ереси и связана с древнейшей христианской традицией.

— Она как живая! — воскликнул Иван Васильевич, сын и наследник Василия II Темного. Молодой еще, всего одиннадцать лет, но он присутствовал на всех встречах отца, в том числе и с делегациями Акима.

— Она выглядит дивно и словно прелесть[2], — осторожно возразил митрополит Иона. — В каноне и обычае иные образы.

— Это икона времен Феодосия Великого, — уверенно произнес Аким, так ему об этом сказал Константин, а он верил ему на слово, тем более в таких делах. — Именно так они и выглядели изначально.

— Почему же в каноне иначе принято изображать образы?

— Иконоборчество длилось очень долго. За это временя мастера, способные малевать прекрасные иконы, умерли, не оставив учеников. А новые… они просто не умели рисовать. Оттого и получилось у них то, что получилось.

— Если Всевышний сие попустил, то кто мы такие, чтобы этому перечить?

— Он попустил сохранить иконы истинного облика, несмотря на все происки Лукавого. — уверенно и решительно произнес Аким. — Император смог раздобыть два десятка таких образов. Разных. И сейчас при его дворце открыта школа исконной иконописи с мастерской при ней. Куда он и приглашает от вас самых умелых, дабы и вы смогли к этой благостной древности приобщиться.

Митрополит задумался.

Икона действительно выглядела шикарно. Вполне на уровне крепкого ренессансного портрета. В чем-то даже лучше того, что в эти годы рисовали художники[3], если бы митрополит их труды, конечно, имел возможность оценить. Из-за чего эффект получался еще более выраженный. Просто невероятный. Доходя до контраста, близкого к тому, что наблюдался бы между портретом работы Серова и школьным рисунком.

И это давило.

Сильно.

— Она действительно так хороша? — спросил Василий Васильевич, который к тому времени уже не первый год жил ослепленным.

— Этот образ Богородицы удивителен, — нехотя ответил митрополит.

— Она словно живая, отец! — воскликнул наследник.

— Это и пугает, — буркнул Иона. — Так неправильно.

— Константин Великий, Феодосий Великий и Юстиниан считали, что правильно именно так. — заметил Аким. — Но император не настаивает. Если вы не желаете возрождения порушенной еретиками старины — воля ваша.

— Изыщи людей, — коротко, но довольно жестко произнес Василий Васильевич, кивнув в сторону митрополита.

— Но… — хотел было возразить Иона, однако, великий князь взял его за руку.

— В чем вред ты в ней углядел?

— Она словно живая, — несколько сбивчиво произнес Иона. — Это будет отвлекать от молитвы.

— А ты, что думаешь, сынок?

— Я не смею, — неуверенно ответил тот.

— То есть, ты не согласен с владыкой, но не смеешь возразить ему? — улыбнулся великий князь, который не видел ужимки сына, но все отлично понял, хорошо зная его и «прочтя» эмоции в тоне голоса. — Я правильно понял?

— Да, отец.

— И все же ответь: почему ты не согласен? Мне интересен ход твоих рассуждений.

— Она так красива, что… глядя на нее я сразу же помыслил, будто кисти того умельца коснулся не иначе как сам Всевышний или какой из ангелов его. Черти-то помогать малевать иконы не станут. Но я в таком не искушен и не разумею, как правильно.

— Это… — начал было митрополит и замер, подбирая слова.

Василий Васильевич же остановил его и начал опрашивать остальных. И в целом все сходились на том, что было бы славно иметь такие иконы. У каждого из окружения имел свой резон. Кто-то мыслил похваляться перед Литвой, дескать, у них таких нет. Кто-то считал, что их появление укрепит веру. Люди-то так рисовать не умели в массе своей. И так далее.

— Изыщи людей, слышишь? — повторил свой приговор Великий князь.

— Изыщу. — недовольно ответил митрополит.

— И не затягивай. Пусть с послами в Царьград отправятся. Да самых лучших выбери. Ясно ли?

— Все сделаю, — буркнул Иона. — Нынче же приступлю, помолясь.

— К слову о молитве. А что там приключилось с Афоном? — переключившись вновь на Акима, поинтересовался Василий Васильевич.

Ну посол и выдал им хорошо выверенную версию максимально реалистичного толка. Очень благоразумно разработанную Константином специально для внешней презентации. Тем более что во все детали мало кто был посвящен и если знал что-то важное, то фрагментарно. Исключая, пожалуй, Яниса. Но тот не выступал публичным представителем императора и предпочитал помалкивать.

Версия, которую начал озвучивать Аким, начиналась с того, что монахи Хиландара возгордились и выступили со слишком неуместным поучением к власти, которое султан принял на свой счет. И ограничил им публичные выступления своим фирманом.

Но на этом они не остановились.

И заявились к Мураду с требованием себе пожертвований, которые православные приходы по всей Османской империи собирали и пересылали патриарху. Но и тут им не повезло — султан ограничил их долей малой от тех сборов, определив почти все остальное себе в казну.

Монахи обиделись.

И вывесили анонимные воззвания, дабы миряне более не слушались правителей-иноверцев. Дескать, ежели подчиняться таким властям — спасения души не добыть.

Мурад с такой выходки расстроился и послал сына своего Мехмеда да с янычарами, дабы обыски учинять по монастырям. Тогда-то и выяснилось, что на Святой горе вели сложную игру. «Многовекторную», как ее назвал император. Через что в переписке монахов легко нашли бумаги, подходящие для признания их причастности к тому опасному воззванию. Вот наследник и конфисковал своим приказом, действуя от имени отца, все имущество Афона в Румелии. Да еще и ограничил всякое перемещение тех монахов и паломничество.

Хуже того, спустя некоторое время османы и сами, научившись у афонян, вывесили анонимные воззвания, в которых выступили в решительной и жесткой анти-монашеской критикой. Император же, хоть и осудил сие воззвание, но после попытки протоса раскачать население Константинополя на волнения, был вынужден вступить в дебаты с последним. И попущением небес все вышло совсем скверно для Афона, ибо монахов православных никто отродясь к таким диспутам не готовил…

Митрополит весь рассказ крестился и причитал. А местами и бледнел. И это было понятно. Ведь Афон выступал фактическим внешним центром легитимации и духовного наставления для московской епархии.

И давно уже. Чуть ли не с самого зарождения православия на Руси.

А теперь что делать?

Теперь как быть?

Нет, технически Святая гора все еще оставалась, да и монахов никто не вырезал. Но связь с ней получалась сильно затруднена, да и авторитет ее во многом ослаб, если не сказать больше. До такой степени, что, судя по взглядам присутствующих князей с боярами, с него, с митрополита могут и спросить за тесное сотрудничество с Афоном.

Аким же, пошел дальше по задуманному сценарию и передал великому князю подробно бумаги, включавшие тексты воззваний, свидетельства всякого рода и подробно записанные дебаты с протосом. Тех самых, в Святой Софии. Благо, что их уже подготовили ранее для перевода и пересылки в Италию.

Митрополит смотрел на все эти бумаги, что посол вручал Василию Васильевичу, и лихорадочно соображал. Пытаясь выработать разумную линию поведения.

Уйдешь в отрицание — никто не поймет. Ибо Афон обвинялся в самом страшном — в измене. Всякой. И вере, и слову, и делу… Такое не прощали. Особенно здесь, в условиях очень сложной и напряженной борьбы с Литвой и иными осколками Руси, когда верность выступала ключевым, а нередко и единственным политическим ресурсом. Тем более после тяжелой и очень острой смуты, которая только-только завершилась в здешних местах…

— Василий Васильевич, — осторожно произнес Аким, видя, что митрополит ушел в себя и тема с Афоном в целом себя исчерпала: ее требовалось осмыслить, — император просил позволения набрать в твоих землях охочих из числа служилых по прибору людей.

— Это еще зачем? — нахмурился великий князь.

— Город его готовится к сложной осаде. Мехмед не скрывает своего желания выжечь сию христианскую твердыню. Император мыслил укрепить гарнизон через выкуп православных рабов и приобщение их к службе. Однако османы то ли прознали, то ли догадались, отчего перестали их продавать. Мехмед даже особый фирман об том выпустил.

— Допустим, я соглашусь, — чуть подумав, произнес Василий II. — Допустим. Но как вы их через Литву и татарву их поведете? Разве они пропустят?

— Здесь нет никакой сложности. — улыбнулся Аким. — Можно какого-нибудь уважаемого человека отправить в паломничество к Святой Софии, которая ныне после ремонта вновь сияет, как в былые времена. Хотя бы частью, ибо ремонт все еще идет. А внутри восстановление фресок займет годы. Вот. Но все равно можно уже поглазеть. С ним же и прочий люд отправить. Кто же богомольцев тронет?

— Ой ли? — усмехнулся Василий Васильевич.

— Если их будет несколько сотен и все вооружены, — поспешно добавил Аким. — Впрочем, чтобы впустую не ходить, караван сей может и торг учинить. Подавая товары как дары. Императору очень нужны толстые и крепкие шкуры, лен на нить и масло, конопля на нить, воск пчелиный и смола древесная. Особенно ему семена льна на масло надобно и шкуры. Это прямо очень.

— А чем он платить станет?

— Надо — звонкой монетой, хоть и даже золотой. А надо — товарами. Шелком, например. Я слышал, что вам он весьма важен и нужен. Кроме того, у него многое ныне книг дешевых есть, и Евангелие, и часословы с молитвословами, и псалтырь, и грамматики с арифметиками. Масла мятные и прочие ароматные. Да товары с земель италийский, иберийских и галльских. Включая брони и оружие. Мы можем снять мерки с вас, Василий Васильевич, и людей приближенных, дабы латы ладные подобрать годные по размерам. Или же отправьте тех в сие паломничество, что телом вам что брат-близнец. На них примерять и станем. Много всего диковинного в Константинополе ныне имеется. Даже удивительная морозная соль, которая продается буквально на вес золота, ибо освежает в самый знойный день.

Великий князь задумался.

Будучи опытным политиком, он не обольщался и не велся на посулы. Пытаясь сообразить — в чем же его пытаются обмануть и использовать. Неужели мыслят пошлым образом ограбить? Это выглядело слишком… топорно. Да и все, что ему рассказывали о Константине, отрицало столь грязный сценарий. Тогда что? Не мог же император сие все учинить лишь ради того, чтобы нанять несколько сотен служивых на Руси. Очень вряд ли. Его явно куда-то втягивали. Только куда и зачем? Вот в чем вопрос…

[1] Обращение «вам» вошло в обиход на Руси только в XVIII веке.

[2] Прелесть в христианстве (особенно в православии) — это духовное самообольщение, ложь, принятая человеком за истину и состояние «обманчивой святости». Например, ложная молитва, при которой во время молитвы человек видит «свет» и ощущает «тепло» либо «блаженство», считая это знаком своей святости; человек думает, что он много молится, постится, помогает другим, а потому близок к Богу, выступая с осуждением тех, кто делает меньше или иначе и так далее. В данном случае высокая реалистичность иконы рассматривается как проблема, ибо запускает воображение в молитве с непредсказуемыми последствиями.

[3] Речь идет об эпохе раннего Возрождения, когда искусство только-только приобщалось к античным образцам.