Следовательно, диалектика и логическое per se историчны. Э.В. Ильенков с этим соглашается, однако тождество исторического и логического понимает своеобразно:

«…главное… в том, чтобы логическое… выражало бы уже в своих определениях исторические границы существования отражаемого им предмета»

Логическое им понято в духе гегелевского панлогизма, вне истории: оно причастно истории лишь постольку, поскольку отражает ее, существуя вне ее как Абсолют. Так выходит, потому что отношение между логическим и историческим философ рассматривает только в гносеологическом аспекте, оставляя социально-антропологические стороны этого отношения за скобками. Такой подход не имеет никакого отношения к учению К. Маркса, для которого логическое / диалектическое является историчным по своему общественному субъекту, а не по отражаемому предмету.

Историчность диалектики означает, что поскольку диалектический синтез получился в XIX веке у выдающихся мыслителей того времени, то он не дан в виде платоновского эйдоса, который существует навечно, независимо от социального развития и который «ученым умам» следует лишь бесконечно повторять, никак не соотнося с общественной реальностью. К тому же, надо иметь в виду, что общественная реальность развивается независимо от теорий, которые всегда что-то отражают, хотя и не всегда в адекватной форме[1].

Естественно-историческое, «объективное», развитие общества заставляет диалектика впасть в «метафизический способ понимания», то есть заняться эмпирическим анализом современности только для того, чтобы его диалектические убеждения обрели содержание. Так, Л. Фейербах «созерцал» повседневность современного ему общества, чтобы наполнить гегелевские схемы «чувственностью». Ему возразил К. Маркс, противопоставив «созерцанию» революционную деятельность (Маркс 1955c: 1), но после поражения революции 1848 г., и он был вынужден удалиться в библиотеку Британского музея, чтобы, с точки зрения своих нетерпеливых оппонентов вроде А. Виллиха и К. Шаппера, «неоправданно метафизически созерцать» графики, сводки и таблицы экономических отчетов, данными которых он дополнял и корректировал свою революционную теорию эпохи «Манифеста…». Только анализ современности способен дать материал для новой теории общественной структуры и государства. Однако для этого сама история должна выработать свое собственное новое содержание.

Имелось ли понимание закономерностей советского общества в трудах марксистов советской эпохи? И могло ли оно у них появиться? На оба эти вопроса мы должны ответить отрицательно, ибо истина общественного устройства, в котором им привелось жить, раскрылась только в поздне- и постсоветское время, когда вышли наружу и стали наблюдаемыми все его существенные микротенденции. Рефлексия над диалектикой в условиях становления и расцвета советского общества неизбежно приводила к ее формализации, к возрождению ее гегелевской трактовки, идеалистической в смысле формальной схематики. «Диалектическая логика» Э.В. Ильенкова – классический пример этого возрождения. Очищая диалектику от упрощенных схем «сталинской школы», он не мог наполнить ее новым конкретным содержанием и по этой причине неизбежно возвращался назад, к спекуляциям «гегелевского метода».

Советская общественная наука и социальная философия в целом не отражали противоречивой современности. Отсюда проистекает весь скрытый мистицизм советского «атеистического» «марксизма-ленинизма» с его ритуальными фразами о революционном пролетариате (произносимыми в эпоху тотального обуржуазивания последнего), об отчуждении, порождаемом исключительно капиталистическими отношениями (в то время как в самом советском обществе накапливалось социальное раздражение растущим социальным неравенством) etc. Таким образом советский марксизм деградировал к концептуальному непониманию общества, выражаемому в идеологемах о «развитом социализме», «общественной собственности» и проч. В пореформенную эпоху эти концепции непонимания просто скинули с себя риторические покровы марксизма, никак не связанные с их действительным содержанием, и обнажили свою способность не объяснять необъяснимое. Только теперь эта способность стала облекаться в более адекватную для них теологическую, позитивистскую или постмодернистскую риторику.

Теперь становится ясным, почему Ф. Энгельс признает, что

«метафизический способ понимания… является правомерным и даже необходимым в известных областях…»

Так происходит потому, что этот способ является, во-первых, способом именно понимания, познания, а, во-вторых, он в принципе не противоречит самой логике научных исследований.

Но также ясным становится и то, что он

«рано или поздно достигает каждый раз того предела, за которым он становится односторонним, ограниченным, абстрактным и запутывается в неразрешимых противоречиях…»

Наука, равно как и понятийное мышление per se, должны дорасти до диалектики, расширяя объем исследований, изменяя их уровень, стремясь к синтезу наук и следуя за усложняющимся материалом, за такими тенденциями его развития, которые созревают и становятся доступными для анализа и наблюдения. Выходя за собственные узкоспециализированные рамки, наука приходит к осмыслению субъект-объектных связей, составляющих предмет философии. Но для этого недостаточно риторики и желания самих философов, для этого должен возникнуть новый предметный материал и соответствующий ему методологический инструментарий.

Итак. Материализм растворен в научности как таковой, но не как априорное представление («признание»), а только как доказательный метод обобщения. Ф. Энгельс и В.И. Ленин прямо писали о «материалистическом методе», используемом К. Марксом (Энгельс 1965: 351; Ленин 1967: 162). Материализм по определению есть его воплощение. Последовательное использование материалистического метода приводит к синтезу наук, к единой научной картине мира, основанной на доказательствах и в которую «вписан» сам субъект этих доказательств. Если

«вся так называемая всемирная история есть не что иное, как порождение человека человеческим трудом, становление природы для человека, то у него есть наглядное, неопровержимое доказательство своего порождения самим собою, процесса своего возникновения»

Материализм воплощается посредством антропологической трактовки общественной истории и природы. Природа и «всемирная история» не противостоят человеку как внешние субстанции, они «даны» ему в его практической деятельности.