Пигалица коварно двоится, и я понятия не имею, в какую именно нужно мне целится. Пытаясь сфокусироваться. Во рту словно кошки нассали, язык прилипает к нёбу. И судя по тому, как штормит попытка схватить нахалку у меня только одна. А поймать ее необходимо. Так отхлестать меня веником… Волшебница, блять. Сейчас я покажу тебе свой любимый фокус. Варан тоже придурок… Просил же бывалую, послушную, а не кнопку с испуганными глазами. Ну хоть боевая. И то хлеб. — Ну что? Покидалась цветочками и все? Пора, пора порадова-а-ать папочкину шпагу, — сам ржу над своей же шуткой. Выдергиваю ремень из брюк. Кожа скользит через шлевки с характерным свистом. Девица почему-то не хохочет и не торопится раздеваться. Да что с этими бабами сегодня не так?! Хороший же вечер… Замахиваюсь ремнем, чтобы выбить уже хоть какие-то эмоции из девчонки, но промахиваюсь и сбиваю со стола бутылку. Стекло разбивается. Осколки разлетаются во все стороны. Я чертовски пьян, алкоголь врубил Анастазию на полную, но все равно чувствую острую боль от порезов. Это уже не царапины от цветов. Мое тело начинает гореть, словно от шрапнели. Кожа пульсирует в десятках мест одновременно. Слепо пялюсь на свои руки. Как такое возможно? Под белой рубашкой начинают проступать пятна крови. Они расползаются, как чернильные кляксы. — Какого… — сдираю пуговицы на манжетах, Из кожи торчит короткий зеленый стебелек. Прямо из предплечья, как будто проткнул руку насквозь. Это что за заноза такая?! Она меня веником своим так нашпиговала, что ли? Выдираю травину, и боль становится сильнее, пробивая все кордоны алкогольного тумана. Вот только это начало, потому что, распахивая рубашку, я нахожу еще несколько таких ростков. — Это что за херня?! — выдираю колючки одну за другой. Руки в крови, рубашка промокла насквозь. Боль отрезвляет лучше любого душа. Каждый вырванный стебель оставляет жгучую рану. — Мне жаль, — ее прозрачно-голубые глаза полны слез. В них плещется такая тоска и боль, что у меня холодеет в груди. Совершенно противоестественно хочется ее защитить, но она разворачивается и просто исчезает. Растворяется в воздухе, как мираж. Кажется, и мне пора убираться отсюда. Сам не понимаю, как попадаю домой. Помню только мокрый асфальт под ногами, фонари расплывшиеся желтыми пятнами в лужах. Ключ никак не попадающий в замок, потому что руки трясутся как у алкаша. Хотя почему “как”… Еще нужно выяснить, что за дурь такую мне подсунул Варан. Потому что таких сказочных приходов от обычного вискаря быть просто не может. Падаю лицом в кровать, даже не раздеваясь. Просыпаюсь оттого, что не могу дышать. В груди словно кол забили. Сердце колотится как сумасшедшее, пот льет градом. Охуеть я допился, конечно. Сны стали слишком реалистичными. Вот эта вся лабуда про цветы и исчезающих девочек — натуральный кошмар. Сажусь на кровати. Голова раскалывается, будто по ней молотком стучат. Во рту засушливая пустыня. Тянусь за стаканом воды на тумбочке и замираю. Из запястья торчит тонкий зеленый стебелек. Свежий, с крохотными листочками. Приклеился что ли. Выдергиваю. Кровь брызжет на простыни. Но через минуту на том же месте пробивается новый росток. Наблюдаю, как он растет. Медленно ползет. Как живой. — Да ебаный ты в рот… — шепчу, не веря своим глазам. Нашариваю в карманах телефон, как только не продолбал, и повторяю последний вызов. — Варан, ты что за хрень мне подсунул?! Меня до сих пор эта дрянь накрывает. — Я подсунул?! Ты лучше расскажи, что в випке произошло? Что за кладбище цветов? Я тебе сейчас счет за клининг и ремонт пришлю! Тупо пялюсь на орущую трубку. Не сон? Или все же еще не отпустило? Залезаю в душ в поисках просветления. Горячая вода обжигает исколотую кожу. Каждая рана горит огнем. Тру себя мочалкой до красноты. Вот только ростки никуда не деваются. Вытираюсь у зеркала. Полотенце липнет к ранам, в которых снова зеленые колючки. Они пробиваются сквозь кожу по всему телу. На груди, на плечах, на животе. Маленькие зеленые паразиты. Одеваюсь и лечу на другой конец города. — Тебе надо в психушку, а не ко мне, — Колян смотрит на меня как на идиота. Он мой друг еще со школы, теперь хирург в частной клинике. Единственный, к кому пришла мысль обратиться за помощью. — Просто посмотри, — закатываю рукав. Он наклоняется, щурится. Трогает стебелек латексной перчаткой. Тот дергается, как живой. — Твою мать… Это что? — Если бы я знал! Колян хватает пинцет, выдергивает росток. Я скриплю зубами. Боль адская, будто нерв дергают. Кровь капает на белый стол. — Сейчас обработаем и… — он замолкает. Из раны уже лезет новый стебелек. Быстрее предыдущего, словно спешит наверстать упущенное. — Это невозможно, — шепчет Колян. Делает рентген, анализы, УЗИ. С каждым снимком его лицо становится все мрачнее. Наконец, подзывает меня к монитору. — Смотри. На экране мое сердце. И из него, прямо из мышечной ткани, растет цветок. Еще не распустившийся, но уже с бутоном. — Это… мак, — говорит Колян тихо. — Растет очень бодро и двигается прямо к сердцу. Еще пара дней, и он пробьет аорту. Дергаюсь, чтобы вырвать росток, но останавливаюсь, будто обжигаясь. Вспоминаю, что каждый раз после удаления эта дрянь растет еще быстрее. — И что мне делать? — Молиться, — Колян снимает очки, трет переносицу. — Потому что ни в одном справочнике болезней, такой херни нет. И оперировать это я не возьмусь. Никто не возьмется. Как только мы начнем резать, эта дрянь прорастет в десять раз быстрее. Смотрю на свою грудь. Мак покачивается в такт биению сердца. Красивый, сука. Красивый цветок, который убьет меня изнутри.