Наш класс занимается после обеда, с половины второго. На днях я вышел из дому раньше обычного, часов в десять утра. Мне хотелось побывать у некоторых ребят, отстающих в учебе. Прежде всего навестить Игната, потом зайти к Ангелу, а если останется время, — и к Мушату.

На последнем сборе отряда я попросил этих ребят ответить письменно на вопрос: «Чем я занимаюсь в свободное время». Их ответы, аккуратно написанные на листочках, были у меня в кармане. Я развернул первый попавшийся листок. Это был ответ Игната.

«Я встаю в семь часов утра. В восемь начинаю заниматься. Сначала читаю записи, потом учу по учебнику. В десять часов завтракаю и полчаса играю с братишкой. Затем делаю письменные уроки и рисую. Иногда я успеваю до обеда повторить все уроки; в половине первого обедаю, складываю учебники и иду в школу!»

Я вынул из кармана другой листок и прочитал:

«Ангел Ион, VI класс «Б».

Я встаю, когда мама уходит на фабрику, — около семи утра. До восьми часов одеваюсь и завтракаю. С восьми до половины одиннадцатого занимаюсь. Особое внимание уделяю физике и математике — предметам, по которым у меня переэкзаменовки. Потом играю, а с одиннадцати часов выполняю письменные задания. В половине первого обедаю и ухожу в школу».

«Очень хорошо, — подумал я, ускорив шаги, — как раз застану их за уроками».

Я не успел прочитать третью записку, как внезапно за углом лицом к лицу столкнулся с… Мушатом.

Увидев меня, он в смущении прижался к забору и, пробормотав чуть слышно: «Здравствуйте», хотел проскользнуть мимо.

— Ты куда, Мушат?

— В школу, товарищ вожатый.

Действительно, под мышкой он держал ранец.

— Но ведь только половина одиннадцатого. Еще три часа до начала занятий.

Мушат растерянно молчал.

— У вас дома нет часов? — спросил я сочувственно.

— Есть.

— Почему же ты так рано идешь в школу? Постой, но ведь в школу другой путь… Почему ты пошел по этой улице?

Мушат, уставившись в землю и краснея, перекладывал ранец из одной руки в другую, а ногой уперся в край тротуара с такой силой, словно пытался сдвинуть его с места.

Вдруг он оживился и поднял голову:

— Я шел к Игнату, товарищ вожатый. Мы вместе занимаемся по географии. У меня порвалась карта…

— Хорошо, — обрадовался я. — Мне тоже к нему. Пойдем вместе.

Через десять минут мы подходили к дому Игната на улице Олэнешть. Во дворе на нас нерешительно залаяла собака, но тут же, помахивая хвостом, подбежала к нам. Из сарая вышел белокурый мальчик в длинной рубашонке — маленький братишка Игната.

— Тити нет дома, — сказал он и, протянув мне ручонку, с важностью представился: — Меня зовут Ликэ. Тити ушел с Ангелом в школу и не взял меня с собой.

— Тебя в школу? В какой же класс, Ликэ? — спросил я.

— Да нет, не в вашу школу. У них есть своя школа. Они учат воробушков.

Краем глаза я увидел, что Мушат хмурится и делает отчаянные знаки малышу.

Но тот увлеченно продолжал:

— Я им мешаю, воробьи пугаются и улетают. Вот и не взяли меня. А у нас есть клетка из проволоки. Хотите покажу?

— Конечно хочу, принеси!

Малыш побежал к дому, а я спросил у Мушата:

— Послушай, Мушат, куда пошли мальчики?

Мушат вздыхал и моргал глазами.

— За воробьями, товарищ вожатый, — наконец произнес он.

— За воробьями?

— Да.

— Зачем?

— Понимаете, они ждали меня тут… Я купил клей… Он у меня в ранце… Этим клеем мы намажем в поле ветки и колючки, чтобы воробьи прилипали…

— А что вы делаете с воробьями?

— Молодых учим носить письма.

— Письма? — удивился я. — Как же вы это делаете?

— Видите ли, пока у нас еще не получается, но мы добиваемся. Мы читали о почтовых голубях…

— И что же?

— А у нас нет голубей… Вот мы и ловим воробьев.

— Ну и как?

— До сих пор у нас были два воробья, — уже оживленно стал рассказывать Мушат. — Неделю мы их держали у Игната и кормили червяками и разными зернами… даже халву давали… Потом принесли их ко мне, два дня совсем-совсем не кормили, а на третий день привязали к лапке записку и голодных выпустили. Мы думали, что они полетят, чтобы поесть, прямо к Игнату и отнесут наше письмо.

— Куда же они полетели?

— Полетели… прямо в поле… Может быть, там у них остались дети… Теперь мы поймали молодых птиц, у которых нет детей.

— А где сейчас Игнат и Ангел? — спросил я.

— В поле. Не дождались они меня с клеем и просто взяли ведра и веревки. Поймают и без клея, хотя, конечно, так труднее, уж очень шустрые эти воробьи: пока упадет ведро, они — фьють! — и вспорхнули. А знаете, как мы их ловим? — стал объяснять Мушат. — Ставим ведро на колышек, привязанный веревочкой, под ведро набросаем хлебных крошек, а потом спрячемся и ждем. Воробей прилетит и начнет клевать крошки. Тут не зевай: дергай за веревочку, колышек упадет, и воробей окажется в плену под ведром. Просто ведь! Правда, это еще не все — ведь его из-под ведра нелегко достать. Как только начнешь приподымать ведро, воробей — глядь! — и увильнул. Много птиц так от нас улетело! Всего двух поймали. Вот и придумали мы работать с клеем. Тут дело пойдет вернее. Прилетит воробей, сядет, да и приклеится — только подходи и бери его!

Я едва подавил улыбку. И тут же с тревогой подумал о том, сколько времени ребята теряют напрасно. А ведь в последней четверти ни у одного из них нет хорошей отметки. Надо было прекратить эту охоту за воробьями.

Я спросил:

— Мушат, а мы с тобой можем поймать воробья?

Мушат обрадовался:

— Конечно, товарищ вожатый. Хоть сейчас. Видите корытце? Оно подойдет.

Он мгновенно вынул из кармана веревочку, привязал к ней небольшой колышек, воткнул его в землю и подпер колышком край перевернутого корыта. Вокруг корыта и под ним он разбросал зерна пшеницы.

— Пойдемте, — зашептал он, — спрячемся в сарае, чтобы они не боялись. Вот начнут клевать зерна, заберутся под корыто, а мы и дернем веревочку.

Мы вошли в прохладный, полутемный сарай, оставив дверь приоткрытой. Уже через минуту на заборе запрыгал растрепанный, нахохленный воробей. Он покружился по двору и сел прямо на корыто. Потом, зачирикав, стал клевать зерна, похаживать вокруг и незаметно исчез под корытом. В тот же момент Мушат решительно дернул веревочку, и корыто с шумом упало, прикрыв собой птичку.

Мы кинулись к корыту и склонились над ним, словно сквозь него могли увидеть нашего пленника. Я снял пальто, накрыл им корыто и, чуть-чуть приподняв его угол, тотчас почувствовал в руке тепленький, дрожащий от страха комочек.

Воробей был пойман.

Разжав немного кулак, я стал гладить желтый хохолок птички. В это время появился Ликэ, торжественно волоча впереди себя клетку.

— Нашел, нашел! Тити спрятал ее под кровать.

Увидев в руке у меня воробушка, он выронил клетку, запрыгал и закричал:

— Воробей!.. Воробей прилетел есть халву… — И вдруг, опечалившись, добавил: — Бедняжка, ведь я сам съел халву…

— Ничего, Ликэ, — сказал я. — Возьми один лей, беги в лавочку и купи для воробья халвы. Хочешь?

— Иду, иду, — обрадовался мальчуган и мгновенно очутился за воротами.

Я взглянул на Мушата, бережно поглаживающего трепещущий воробьиный хохолок, и вынул из кармана три записки, те самые листки, которые с таким удовольствием читал еще недавно.

Один из них я протянул Мушату:

— Читай вслух!

Краснея до кончиков ушей, Мушат забормотал:

— «С восьми до десяти я готовлю уроки, потом делаю письменные работы и повторяю пройденное до половины первого».

Он читал свой собственный ответ на вопрос: «Чем я занимаюсь в свободное время».

— Ну, что скажешь?

Мушат, наклонив голову, чуть слышно прошептал:

— Я буду делать, как написал, товарищ вожатый.

Я свернул трубочкой два остальных листочка и привязал их веревочкой к правой ножке воробья.

Я вошел в дом и, усевшись за стол, написал небольшую записку — несколько слов на клочке бумаги. Эту записку я привязал ко второй лапке птицы.

Посадив воробья в клетку, я задвинул ее под кровать, открыл окно, и вместе с Мушатом мы вышли на улицу. На моих часах было точно половина первого.

Позднее мне рассказали, что́ произошло, когда мальчики вернулись.

Игнат и Ангел с сияющими лицами вбежали в комнату и сели на кровать. Охота была удачной: в шапке Игната возились три воробья.

Осторожно придерживая шапку руками, Игнат опрокинул ее на стол.

— Доставай клетку.

Ангел полез под кровать, загремел клеткой и вдруг, широко раскрыв рот, замер от удивления.

— Погляди… Почтальон! Тити, прилетел почтальон! Почтальон!

Игнат рванулся к клетке, а воробьи, легко выскользнув из-под шапки, вылетели в открытое окно.

— Почтальон! Почтальон! — кричали мальчики, прыгая с клеткой в руках.

— Говорил я тебе, что воробьи — почтальоны… Ура! Ура!

Но Ангел вдруг изо всех сил встряхнул клетку, заглянул внутрь и хмуро сказал:

— Игнат… Это не наш воробей.

— Как — не наш?

— Наши почтальоны были самки, а этот с хохолком и надутый…

— Все равно он… почтальон! Разве не видишь, что у него на лапках? Это письма!..

Игнат вынул из клетки «почтальона» и стал бережно распутывать веревочку на левой воробьиной лапке.

Едва он развернул записку, воробей выпал у него из рук, пробежался по полу и выпорхнул в окно, на волю. Уже со двора донеслось его радостное чириканье.

Игнат, даже не взглянув в окно, присел на стул.

— Посмотри, Ангел, что тут написано!

«Дорогие мои Ангел и Игнат, товарищ вожатый просит меня передать вам, что последняя четверть кончается и теперь некогда заниматься ловлей воробьев. Пора выполнять свои рабочие планы. Если вы их позабыли, то я напомню, — они привязаны к моей правой лапке. Со своей, воробьиной, стороны, хочу сказать вам, что вы зря мучаетесь и стараетесь сделать из нас почтальонов. Эта записка первая и последняя, которую воробей приносит по назначению».

Несколько дней подряд дети с этой улицы видели воробья с бумажкой на правой лапке. Когда он пролетал над школьным двором, ребята кричали:

— Посмотрите, почтальон, почтальон! Позовите Игната и Ангела!

— Не забудьте и Мушата, — добавляли остальные.

Воробей залетал на школьный двор, чирикал в ветках шелковицы, радовался солнечному теплу и, отряхиваясь, уносился далеко, в зеленеющие поля.

Охотятся ли с тех пор на воробьев Игнат, Ангел и Мушат — не знаю, но учителя теперь вполне ими довольны.

Недавно учитель математики сказал мне:

— Вы знаете, Игнат очень успевает по моему предмету. Еще немного, и он будет одним из лучших по геометрии.

Я был счастлив. Глядя в окно на детей, с шумом носившихся по двору, я увидел на верхушке шелковицы старого знакомого — нашего воробья. На его правой лапке уже не было бумажки, болталась только веревочка. Он попрыгал, повертелся в ветках и улетел.

Я провожал его глазами, пока он не растаял в синеве неба.

Ровно в двадцать минут второго прозвенел первый звонок, и ребята побежали в классы. Во двор школы входили Игнат, Ангел и Мушат.