Случалось ли вам наблюдать походку мальчиков, чем-нибудь очень обрадованных? Даже если за плечами ранец, а в ранце плохо закрытая чернильница, они скачут, как воробьи, то на одной, то на другой ноге.
Такой походкой, походкой озорника, направляется домой Эмиликэ, рослый мальчуган с пышной рыжеватой шевелюрой. На нем короткие парусиновые брюки и спортивная рубашка. Солнце так знойно, поспели черешни, все кругом цветет и радует глаз. Но не только поэтому так счастлив Эмиликэ. Не только поэтому радуются сегодня все дети в городе. Каникулы!!! Наступили каникулы.
Несколько жестянок, попавшихся на улице, привлекают его внимание. Он подбрасывает их ногами, как футбольные мячи. И только когда какая-то жестянка попадает под тяжелое колесо грузовика «Шкода», «нападающий» замечает, что он проскочил мимо ворот, ворот своего собственного дома.
Эмиликэ смеется и входит во двор. Навстречу ему, виляя хвостом, бросается щенок, кошка ластится, выгнув спину, и пушистым хвостом стирает пыль с сандалий, а куры окружают его со всех сторон.
В доме прохладно; нет никого.
Эмиликэ швыряет ранец на диван и, подпрыгнув, зарывается в вышитые подушки. Попало бы ему, если бы увидела мама! Но мама ничего не увидит, она на работе. И, в конце концов, имеет же он право после трудового года наконец отдохнуть. Даже на красном бархате дивана и с сандалиями на ногах. Впрочем, сандалии все-таки лучше снять.
Итак, каникулы! Как приятно лежать, положив ранец под голову, шевелить пальцами ног и с независимым видом поглядывать на расписание… Старательно, мелким почерком выписанные часы занятий и названия предметов утратили теперь свою роковую силу.
«Эх, глядеть на расписание и лежать, лежать не двигаясь. Вот это настоящие каникулы! — думает Эмиликэ. — Два месяца буду отдыхать, как морковь в песке».
Отец тоже отдыхает где-то в горах. Он прислал первую открытку Эмиликэ: огромные стройные ели окружают особняк, а на террасе, в шезлонгах, люди читают книги и газеты.
У них во дворе нет даже холмика, но шезлонг есть. Нет, читать он не будет! Отдых, полный отдых, начиная с этого часа…
Так Эмиликэ начал свои каникулы. Просыпался в девять и, потягиваясь, долго смотрел в потолок. Затем доставал завтрак из холодильника и, поев, вытягивался в шезлонге. Когда солнце начинало слишком припекать и даже непоседа петух дремал от жары, Эмиликэ передвигался в тень. В полдень он обедал, затем отдыхал. Когда тени удлинялись и жар спадал, он передвигал шезлонг под косые лучи солнца. Потом ужинал и ложился. Снова просыпался и ел. Ел и ложился. Две параллельные линии. Но, если параллельные линии могут продолжаться до бесконечности не пересекаясь, параллели Эмиликэ вполне совмещались. Он клевал носом во время еды и ел засыпая. Вернее, спать он уже не мог. Он только дремал. Ночами метался в постели, сбрасывая на пол одеяло, простыню, перекладывал с места на место подушки, следил до боли в глазах за тенями, которые отбрасывали на стену пронизанные лунным светом занавески. Никогда он не думал, что в так называемой ночной тишине столько звуков и шорохов: редкий и гулкий стук сапог по мостовой, неуверенное шарканье чьих-то ног, поскрипывание жестяных вывесок в разных концах улицы… А петушиная перекличка на рассвете! И сколько разнообразных собачьих голосов. От самых басистых до тонких, щенячьих, с подвыванием. Почему так длинны эти июльские ночи? Ведь учили же в школе, что летом ночи короткие.
Эмиликэ засыпал на рассвете и с тяжелой головой, ошалелый, просыпался к завтраку. В конце концов почему-то пропал аппетит. Неохотно отковырнув кусок хлеба, мальчик жевал его с трудом, как резину. Время еды стало самым неприятным, просто пыткой. Не радовали и другие занятия в доме. Он забирался на чердак, спускался в погреб, слонялся по дому; на диване казалось слишком жестко, на кровати — чересчур мягко; он усаживался на крыльцо — невыносимо жарко; лез под душ — слишком холодно…
Но мальчик все-таки нашел занятие, увлекшее его и поистине достойное интересных каникул: охоту. Охоту без ружья, без патронов, но тем более занимательную. И кто бы еще смог, кроме Эмиликэ, сшибить одним ударом трех мух, сидевших на двух разных стенах? Охоту на мух со всеми ее неожиданностями Эмиликэ постиг в совершенстве. Если вам когда-нибудь попадется труд по воздушной охоте и его автор (предположим невозможное) будет не Эмиликэ, знайте, что в этой области охотничьего искусства еще не сказано последнее слово.
Но все же через три дня он бросил это занятие. Не потому, что, без сомнения, уже побил все установленные рекорды, во всех стилях и позициях, а потому, что сделал потрясающее открытие: всякая муха может быть поймана, если атаковать ее в лоб.
И сразу стало неинтересно и даже скучно продолжать возню с мухами. Да и утомительна эта охота, особенно если мухи разгуливают по потолку.
Он выходил во двор, бродил по желтому, раскаленному солнцем песочку и с удовольствием воображал, что находится в центре Сахары, и шелковица, в ветвях которой резвятся воробьи, — это роскошная пальма пустыни, а курятник — настоящее логово льва. Но «лев», не сознавая своего величия, мирно кудахтал, восседая на яйцах. Разочарованный Эмиликэ бросался в шезлонг и искал блох в мохнатой шерстке щенка. После этой работы, отдохнув часок-другой в доме на диване, он снова выходил во двор.
«Буду вести дневник, — решил Эмиликэ, — многие ребята ведут дневники; и интересно и не помешает отдыху».
На обложке толстой тетради он написал с завитушками и украшениями: «Дневник приключений и происшествий».
Верный принятому решению, начиная со следующего дня он записывал:
2 ИЮЛЯ. Сегодня было жарко. Больше нечего отметить.
3 ИЮЛЯ. И сегодня жарко.
4 ИЮЛЯ. Думаю, что завтра будет еще более жарко.
5 ИЮЛЯ. Какая жара! Папа просит, чтобы я написал ему.
Напишу длинное-предлинное письмо.
6 ИЮЛЯ. Слишком жарко. Я смог написать только несколько строчек. Пошлю открытку.
7 ИЮЛЯ. Ужасно жарко! Папе нечего написать. Пошлю красивую открытку с приветом.
8 ИЮЛЯ…
Страница дневника осталась чистой. И, хотя с этого дня ни строчки не прибавилось в дневнике Эмиликэ, в тот день, когда было «ужасно жарко», в его жизни произошло нечто «ужасно интересное».
В воскресное утро Эмиликэ проснулся, как обычно, около десяти, совершенно разбитый. Всю ночь ему снилось, что он наседка и сидит в гнезде на жестких, вонзавшихся ему в бока, угловатых яйцах. Кое-как поднявшись с постели, он увидел, что спал на толстой, твердой книге. Как попала эта книга в кровать, он не помнил. Решив ничего не читать во время каникул, Эмиликэ почти не брал книг в руки, а если изредка раскрывал книгу, то начинал клевать носом, не дочитав страницы. Но в этот раз, наугад, рассеянно пробежав глазами по строчкам, он вдруг почувствовал, что у него засосало под ложечкой. Эмиликэ прочел всю страницу, не пропустив ни слова, и снова стал перечитывать. От холодного пота взмокла на спине пижама.
— Миликэ, Миликэ, ты что, не слышишь? Кофе стынет!
Мальчик дрожащими руками вырвал триста шестьдесят седьмую страницу и, сунув ее в карман полотняных штанов, подошел к столу. К еде он почти не притронулся. Белый хлеб с маслом и медом отдавал мылом, кофе застревало в горле…
— Что с тобой? Ты болен? — тревожилась мама. — Ты так плохо стал есть… Может быть, позвать доктора?
Эмиликэ побелел.
— Нет… нет… я поем позднее…
Во дворе он развернул вырванную страничку:
— «Прогре… прогрессив… прогрессивный паралич, — прочел он снова, запинаясь, и рухнул в шезлонг. — Болезнь начинается обычно летом, во время жары, и сопровождается наступлением общей слабости и потерей аппетита. Переносчиком болезни являются мухи… Заболевший становится нервным и раздра… раздражительным… Он быстро устает… Появляется дрожь в коленях… Глаза воспаленные и красные, язык сухой и белый. Часто сводит челюсти… Через несколько дней отнимаются конечности и затем наступает смерть…»
Эмиликэ слабо стонал и изредка высовывал язык. Колени его дрожали… Он попробовал разжать челюсти и не мог… Снова перечитывал страничку и чувствовал, что у него опухают веки. Недаром за завтраком ему казалось, что ноги почти отнялись…
Он всхлипнул:
— Через несколько дней я умру… умру… умру…
Когда, наконец, он поднялся с шезлонга, ноги стали совсем деревянными. С трудом он подошел к зеркалу. Глаза красные, язык белый. Он погиб…
Эмиликэ больше не поднимался на чердак и не спускался в погреб. Он не гулял по дворику и даже не заметил, как «львица» из курятника вывела пятнадцать пушистых цыплят… Целыми днями он лежал в шезлонге и со страхом ждал, когда совсем отнимутся ноги. Потом в карманное зеркальце, с мышатами на обратной стороне, рассматривал язык, глаза, челюсти… Все ясно — у него паралич. Он умрет. Он ничего не скажет маме. Но отцу… отцу напишет только одно слово: «прощай»… При этой мысли он не мог сдержать слез. Потом достал зеркальце: какие красные, опухшие глаза!
«Я попрошу, — думал Эмиликэ, — чтобы на могилу мою положили похвальную грамоту и ту грамоту, которую я получил на конкурсе драмколлективов». Вытянувшись в шезлонге, сжав на груди руки и закрыв глаза, он чувствовал, как цепенеют руки и ноги… Он ждал смерти.
В такой позе застал его Фулга, товарищ по классу.
— Что с тобой, Миликэ?
— Я… я отдыхаю…
— Ты болен?
— А… что… это… очень заметно? — пробормотал Эмиликэ.
— Ты нигде не бываешь уже три недели. И бледный какой-то, глаза распухли…
— А язык?.. Посмотри.
Эмиликэ высунул язык и снова бессильно упав в шезлонг, сказал загробным голосом:
— Ты первый, кто об этом узнает. Дай мне честное пионерское, что никому не скажешь. Через несколько дней я умру…
— Что-о?!
Эмиликэ достал из кармана и протянул Фулге смятый листок из злополучной книги.
— После моей смерти позови на похороны всех товарищей. Даже Джику и Черчелару… Я простил им, хотя, знай, они неправы…
Дальше продолжать он не мог… Челюсти у него сводило, губы дрожали, и крупные слезы катились прямо в карманы рубашки.
Но Фулга вдруг хлопнул ладонью по листку и так громко расхохотался, что куры закудахтали и шарахнулись в стороны, а воробьи с шумом поднялись с веток шелковицы.
— Чудак, ну чудак… ха, ха, ха… Да ведь это из книги по ветеринарии. Болезни лошадей. Разве ты не видишь?
Эмиликэ чуть приподнялся и открыл глаза.
Действительно, в левом нижнем углу страницы было напечатано мелким шрифтом: «Ветеринарная медицина. Болезни лошадей».
Быстрее молнии Эмиликэ вскочил и вбежал в дом.
Торопливо отбросив несколько книг, он увидел ту самую толстую книгу в жестком переплете… «Болезни лошадей»… Да, она на самом деле именно так называлась. Он взглянул в большое стенное зеркало и увидел позади Фулгу, корчившегося от хохота. Эмиликэ всего передернуло от обиды.
— Смотри не подавись! — закричал он.
Рванул какую-то страницу из противной книги, скомкал ее, хотел закричать, завыть, но вдруг засмеялся; нет, не засмеялся, а, как сам он потом рассказывал, «заржал» по-лошадиному дико, оглушительно. Нет, ни один паралитик не смог бы так заразительно, от всего сердца хохотать.
— Вечером у нас в школе костер, — сказал Фулга, вдоволь насмеявшись, — будет художественная часть, а у нас заболел Баязет. Вот я и пришел к тебе.
— Баязет? Какой Баязет? — нахмурился Миликэ.
— Какой? Султан.
— Он не умер?
— Ты с ума сошел! Зачем ему умирать! Простудился, и теперь миндалины увеличены… А он к тому же дирижер нашего хора… Ты бы вполне мог его заменить.
К вечеру Эмиликэ даже слегка охрип, повторяя без конца стихи, которые в пьесе должен был произносить султан Баязет.
На следующий день с утра он ушел в лагерь, помещавшийся в школе.
К концу недели он вспомнил, что до сих пор не написал отцу, и тут же, сразу, уселся за письмо:
«Дорогой папочка, прости меня, но я очень, очень занят в нашем лагере. От разных дел голова кружится. Я капитан волейбольной команды, чемпион по стрельбе, учусь играть в пинг-понг. Сегодня утром недалеко отсюда мы собирали колоски. После обеда у нас состоятся соревнования по плаванию. Еще я играю в одном спектакле… Да, папочка, знаешь что — наша курица вывела цыплят, только я еще не успел их сосчитать: я едва выкроил время, чтобы тебе написать. Вот и сейчас меня ребята зовут купаться. Целую тебя, и прости, что пишу так мало. Я очень, очень спешу. Что же делать, папочка, на то и каникулы».