Моя знакомая уже много лет живет в Америке, но ее русская модерновость – стремление к высоким стандартам красоты, требованиям к стройности в отношении девушек – это часть ее культурной идентичности. И однажды она записала эмоциональное длинное аудио из торгового центра, куда приехала на шопинг.

«Да сколько можно? Почему, когда я приезжаю выбрать себе что-то красивое, я должна продираться через сотни реклам с толстыми женщинами?! Почему в магазине белья одежду не рекламируют стройные, нормальные девушки?»

На что я ответила:

«Эта реклама в воспитательных целях. Она будет там висеть до тех пор, пока люди будут считать нормальными исключительно стройных».

Конечно, этот ответ ее не устроил. Модерн утверждает нормативную модель тела: красота – это стройность, молодость, симметрия; любые отклонения – дефекты, требующие коррекции. Эти стандарты выступают как универсальные, якобы объективные, и становятся частью культурной идентичности человека – как в случае с подругой, для которой идеал стройного женского тела вписан в сам способ восприятия мира.

Постмодерн, напротив, борется с универсальными нормами, утверждая, что нет одного «правильного» тела. Он вводит в публичное пространство тела, ранее невидимые или стигматизированные: разной национальности, весовой комплекции, возрастные, с инвалидностью. Это не просто культурный сдвиг – это деконструкция самой идеи о том, что визуальная эстетика должна подчиняться единому стандарту. В этом контексте реклама с разными телами – не провокация, а жест включения, культурное заявление: нет центра, нет эталона, все тела имеют право быть видимыми[84]. Хотя для модерниста все это выглядит кошмарно: те, кого прятали, вышли на свет и захватывают культурное пространство – по логике модерна они должны оставаться невидимыми!

Эмоциональная реакция знакомой – это не ее личная проблема, а проявление глубокого культурного конфликта. Она чувствует вторжение в привычный ей порядок вещей, где стройное тело – норма, а все остальное – ошибка. Постмодерн же говорит: ошибка – это само представление о существовании нормы. Отныне тело может быть любым. Вместо единого стандарта признается множественность вкусов, эстетик и телесных форм, каждая из которых имеет право на существование. Красота становится не универсальной истиной, а высказыванием: личным, ситуативным, контекстуальным.

Если, согласно постмодерну, тело не имеет истинной сущности, его можно создавать исходя из личных переживаний, предпочтений. Отказ от категорий «нормальное» и «маргинальное» – не отрицание реальности, а шаг к этике, где уязвимость и нестабильность перестают быть клеймом.

Постмодернисты подсветили главную особенность модерна, которая скрывает в себе ряд проблем: общество делит тела на категории так просто, будто это право дано от природы. Для модерна нормативные тела – здоровые, продуктивные, соответствующие гендерным и возрастным стандартам, а маргинальные – больные, стареющие, инвалидные, слишком толстые или худые, низкие или очень высокие. Их тело воспринимается как ошибка, сбой, который надо исправить.

Но тело, и это главное открытие постмодернистов, динамично и исторично, оно меняется, пока живет. Оно травмируется и болеет, стареет и омолаживается, устает и заряжается энергией. Чем упорнее человек стремится к предельно конкретному статичному образу, тем выше вероятность, что этот образ навязан извне. Разрушая иерархии, мы не теряем реальность, а обретаем свободу переопределять себя. Тело отныне не тюрьма природы, а открытый текст.

И вот мы уже перешли к сложной и запутанной современности, где нет твердых оснований, а есть множество конкурирующих истин. Это создало как новые возможности для свободы, так и новые формы тревоги и дезориентации.

Давайте еще усложним современную картину мира и введем третью культурную логику, которая критикует две предыдущие. Если все это борьба за власть, то когда жить? Куда девать желание верить хоть во что-то? Что делать с верой в идеалы, по которым тоскуем?