В темнеющем вечернем небе прошёл со снижением полутораплан И–153 и исчез за лесом. Там был аэродром Пружаны.

Курносов вышел из леса и увидел перед собой обширное зелёное поле со стоящими в разных его концах самолётами.

На месте деревянного ангара было чёрное пятно с разбросанными по нему обуглившимися кирпичами и обломками брёвен. Ангар сгорел дотла.

У деревьев на краю леса пулемётным огнём были срезаны ветви. Но мачта с конусом, показывающим направление ветра, без повреждений пережила три налёта, очереди самолётных пулемётов её не задели.

Полковник Белов стоял на крыльце маленького деревянного зелёного дома. Он был молод, чуть больше тридцати, принадлежал к той когорте молодых офицеров, которые быстро поднимались в последние годы по лестнице званий по причине, которую все знали, но о которой предпочитали не говорить. Исчезновение авиационных – и не только авиационных – комбригов и комкоров было покрыто абсолютным, глухим молчанием; только, может быть, ночью, в постели с женой, кто-нибудь из этих молодых полковников мог сказать об исчезнувшем командующем; да и не всякой жене можно было сказать, тут требовалась высшая степень близости и особенное, смертельное доверие.

День шёл к концу. Это был очень длинный день, который в сознании полковника Белова растянулся так сильно, что бывшее утром казалось ему бывшим много дней назад; и, хотя он был профессиональный военный и готовился к войне, всё сознание его было сотрясено тем, что происходило с ним и его лётчиками с четырёх часов утра, когда на аэродром Пружаны пришли десять «Хейнкелей–111».

Из 55 самолётов его полка у него оставалось 17.

Он пожал руку Курносову и сказал: «Иди поешь, тебя покормят».

Курносов прошёл по тёмному коридору в дальний конец дома, в комнату, где на столе на тарелках лежали бутерброды с колбасой и сыром и стояли два больших термоса. Хотя за целый день он не ел ничего, кроме ломтя чёрного хлеба, есть ему не хотелось. Он положил шлем и очки на стол, сидел со стаканом чая в руке и отхлёбывал мелкими глотками, чувствуя тупую ноющую боль в боку и усталость во всём теле. «Помотались мы сегодня с тобой, Александр Петрович», – сказал он самому себе и посмотрел на часы. И ему тоже казалось – как очень многим военным в этот день в ЗапОВО, – что день тянется бесконечно и что из Минска он вылетел пропасть времени назад. Было двадцать один двадцать, секундная стрелка короткими скачками уходила на новый круг, взгляд Курносова заторможенно следил за её движением, чай в гранёном стакане приятно грел руку, когда его чуткий опытный слух услышал гул сразу многих авиационных моторов; опять идут, опять они. Он поднял голову и посмотрел в окно, и в этот момент гул усилился до рёва и что-то страшно грохнуло, словно кто-то гигантской палкой бешено ударил по крыше. У него заложило уши. Табуретка с сидевшим на ней Курносовым подскочила, стёкла в окне вылетели и мелкой кашей осколков упали на бутерброды. Стакан с чаем выпрыгнул у него из руки и, набирая скорость, помчался в угол. Курносов схватил со стола шлем, выбежал в коридор и увидел, как в дальнем его конце обрушиваются доски потолка.

Полковника Белова на крыльце уже не было. По аэродрому с криками бежали люди. Они кричали: «Воздух! Воздух!» Там и тут в разных концах поля в тёмном воздухе летней ночи возникал огонь пожара; низко, прямо над головами бегущих людей, прошёл показавшийся Курносову огромным двухмоторный самолёт, и было отчётливо слышно, как стучат его пулемёты. Самолёт был не один, вслед за ним вниз, на штурмовку, уже шёл следующий, такой же большой, массивный, тяжёлый, а другие вставали в круг над аэродромом и наполняли уши Курносова и его мозг рёвом своих моторов. Это были двухмоторные «Мессершмитт–110», он никогда раньше не видел их.

Это был первый из трёх следующих один за другим налётов, которые ему предстояло пережить в ближайшие пятнадцать минут.

Было темно, по краям аэродрома догорали самолёты. В колеблющемся свете скользили фигуры людей, слышались рассеянные, нечёткие голоса. Встав с земли, держа шлем в руке, открыв рот и сглатывая с трудом, Курносов стоял на краю аэродрома и видел повалившуюся мачту с указателем ветра. Ближайший к нему самолёт, И–16, был рассечён надвое. Пробоины опоясывали его короткий фюзеляж, в хвостовом оперении зияла дыра размером с кулак, створки капота были сорваны и, помятые, валялись под самолётом.

Лётчики собирались у зелёного домика с обвалившейся крышей и висящей на одной петле дверью. Они тихо переговаривались. «Игнатьев не вернулся». – «Я его видел час назад, он взлетал». Урча мотором, подъехал грузовик с открытым кузовом, из дома вышел полковник Белов, он нёс перед собой, держа древко двумя руками, свёрнутое знамя, а вышедший вслед за ним офицер нёс под мышкой сейф с документами. Началось движение, люди полезли в кузов, те, что уже были в кузове, сверху протягивали ладони. Полковник Белов поставил знамя в угол кузова и сел на сейф. «Все залезли, товарищи?» Он постучал ладонью по крыше кабины: «Поехали!» Не зажигая фар, тихо урча мотором, переваливаясь на ухабах и корнях, полуторка медленно пробиралась в темноте к шоссе; Курносов сидел в кузове на полу у борта и видел за деревьями, в густой темноте летней ночи, догоравшие самолёты.

Ехали по шоссе быстро, проезжали тёмные деревни, а вверху, в небе, гудели самолёты, звук двигался на восток, и Курносов подумал устало сквозь полусон: «Ночью летают, сволочи»; грузовик замедлил ход, на обочине замелькали тени. В сгущении тьмы он теперь угадывал человеческие фигуры. Люди шли с чемоданами, мужчина в сапогах катил перед собой тачку на деревянных колёсах, в которой на сваленном в кучу тряпье спал маленький мальчик, за тачкой шла женщина, у которой через плечо были переброшены связанные мешки, опустив голову, шла лошадь, за ней телега, гружённая дерюжными мешками с картошкой, потом опять мужчины в кепках и сапогах, женщины в длинных юбках и платках. Борт грузовика проплыл рядом с женщиной, шедшей с ребёнком на руках, она подняла глаза и встретилась взглядом с Курносовым; он удивился, какая она маленькая, сама ребёнок. Потом он увидел двух старух во всём чёрном, платки у них на головах тоже были чёрные, они держались друг за друга и ковыляли с трудом, у них были коричневые, искажённые страданием, уродливые лица, одна шла с палкой в руке, другая несла на сгибе руки бидон и стёганое одеяло. Вместе с гражданскими шли солдаты в пилотках, у них были мрачные, ничего не выражающие лица людей, впавших в отупение от усталости. Поток становился всё гуще, уже занимал часть шоссе, грузовик ехал медленно, едва полз, окружённый людьми в пальто, некоторые в ушанках, потом небритый мужчина с коровой на веревке, потом женщина в шароварах, которые были заправлены в белые игривые носочки, а обута она была в городские сандалии; теперь люди шли, занимая всю ширину шоссе, не обращая внимания на грузовик, – и тогда шофёр, боясь на кого-нибудь наехать, включил фары. Тут же раздался звон разбитого стекла, фара погасла, и чей-то громкий голос закричал: «Выключи свет, тебе жить надоело?»

Грузовик-полуторка с лётчиками в кузове плыл в бесконечном ночном потоке людей, уходивших на восток. Лица, фигуры, руки, ноги, сапоги, туфли, пиджаки, кепки, платки отпечатывались в памяти Курносова. Сотни людей шли ночью по шоссе без отдыха, стараясь успеть подальше уйти от войны, которая катилась им вслед. Крестьяне с заскорузлыми пальцами и старухи в чёрных платках уже знали, что эта война надолго и поэтому надо брать с собой всё, что можно унести. Сверху, из кузова, Курносов видел в тележках свернутые в рулон ватные одеяла, подушки, видел женщин в осенних чёрных пальто и мужчин в сальных зимних шапках, видел головы спящих детей, бессильно прильнувших к плечам матерей. В полях вправо и влево от шоссе зажигались костры; это беженцы останавливались на привал. Но другие – их было очень много и становилось всё больше – шли не останавливаясь, с выражением мрачного и отрешённого упорства на лицах; а может, это было угрюмое смирение перед тем, что с ними происходило.

В Пинск, на Пинский аэродром, приехали за полночь. Несмотря на позднее время, аэродром жил: на глазах Курносова разбежался, взлетел и ушёл на запад в сторону Бреста Як–1. Это был ночной разведчик, имевший задание найти места сосредоточения немецких танков, которые бомбардировщики перелетевшего на Пинский аэродром полка должны были бомбить с утра.

Аэродром не спал, он гудел моторами и звучал голосами многих, невидимых в темноте людей. Сюда, в Пинск, перелетали остатки истребительных авиаполков, потерявшие за день три четверти машин; сюда прилетели несколько бомбардировщиков СБ из полка, который потерял 16 машин при бомбёжке переправ через Буг; сюда на грузовиках прибывали лётчики из полностью уничтоженных авиаполков, лишившиеся самолётов.

Курносов стоял в высокой траве на краю аэродрома и смотрел, как Як разбегается и уходит в ночное небо; в новых МиГах и Яках, в самом строении их длинных и узких тел, была стремительность, которой не было в неуклюжих «Чайках» и коротких «Ишаках» с тупыми носами.

В доме на краю аэродрома, с занавешенными одеялами окнами, в комнате с ярко горящими лампами, куда беспрерывно входили и откуда выходили офицеры, Курносов написал на имя командира авиадивизии рапорт о немедленном переводе его в истребительную авиацию.