После первого вылета был второй завтрак – подогретый хлеб, масло, брауншвейгский вурст, голландский сыр, маковый пирог, кофе. Потом вышли на солнце, на траву, на поляну на краю аэродрома, где велел всем собраться после второго завтрака Папаша Мёльдерс; он уже был там в своей короткой белой щегольской куртке, украшенной Железным крестом. Подходили не спеша по одному, по двое, некоторые с кружками кофе в руках, некоторые в пилотках, другие засунули пилотки в карманы или за ремень, и лёгкий июньский ветер шевелил их волосы.

Мёльдерсу, хоть и звали его Папашей, было двадцать семь лет; но для них всех, весёлых, серьёзных, сосредоточенных, улыбающихся, он действительно был Папашей – командиром, лётчиком от бога, авторитетом в любом вопросе, касавшемся истребителей, мастером стремительного манёвра, создателем тактики четвёрки в бою, для которой он придумал свой фирменный манёвр-разворот. И сейчас, когда они уже четыре раза взлетали в русское небо, он собрал их, чтобы ещё раз сказать им то самое важное, что они должны были не просто знать – помнить каждое мгновение, знать назубок и, сидя в кабине «мессершмитта», осознавать мозгом и мускулами, мускулами и мозгом.

Он стоял перед своими лётчиками – худое холодное лицо с чуть выпирающими подглазьями и крепко сжатым ртом, чёрные волосы, посередине разделённые пробором, тонкая кость, худое тело, куртка, галифе и высокие сапоги; как только он начал говорить, все замолчали. Тут на траве сидели лётчики, воевавшие во Франции, летавшие над Каналом, но ни у кого не было такого опыта, как у Мёльдерса, который лётчиком легиона «Кондор» воевал в Испании, во Франции был сбит и попал в плен, над Британией был ранен в ногу тремя пулями, – сотни вылетов, десятки боёв и 64 сбитых самолёта, отмеченные рядами звёздочек на хвосте его командирского «мессершмитта» с ярко-жёлтым носом. С серого фюзеляжа из голубого круга смотрел рыжий орёл с чёрным глазом – эмблема JG–51.

Молодой обер-лейтенант, командовавший эскадрой, только что, в первых числах июня, пересевшей с «Эмилей» на «Фрицев» – с «мессершмитта» модификации Е на новейшую F, – был гордостью рейха и тем лётчиком, который в новой войне имел все шансы превзойти рекорд старой войны – сбить больше, чем барон Рихтгофен. Такого опыта воздушного боя, как он, не имел никто; он встречался в небе с советскими И–15 и И–16, с французскими «девуатинами», с английскими «спитфайрами»; кабина истребителя была для него местом жизни, ему было удобно и привычно в этом узком пространстве с прямоугольным откидывающимся фонарём над головой и в окружении приборов, педалей, ручек, кнопок и рычагов; и те, кто видел, как он летает, знали его стиль – чистоту манёвра и убийственную точность огня.

Утром он, как и все они, уже был в небе и увеличил свой счёт, сбив три русских бомбардировщика СБ, шедших бомбить мост над Бугом; он хладнокровно расстрелял их один за другим и видел, как первый опрокинулся носом вниз и c воем моторов и пылающим хвостом понёсся к земле; два других старались до конца удержаться в воздухе, но разваливались на части и летели к земле обломками.

– Русские дерутся, – сказал Мёльдерс, – с большим упорством, не избегают боя два против шести или три против девяти. Мы видели это утром. Они агрессивны. Поэтому ждите атаки, даже если он один, а вас шесть. Вы должны быть готовы, что вас атакуют, даже если, по вашему мнению, у их атаки нет шансов. Если вы правильно себя ведёте, то у них нет шансов, запомните это. У них тут «куртисы» – так он назвал И–153, который напоминал ему старый французский истребитель, – и И–16, старьё, они хорошо крутятся в воздухе, но у них нет мощности, их моторы не идут в сравнение с нашими. Тем не менее на этом старье они будут атаковать вас, как только увидят…

– Мы уничтожаем их десятками, Вернер, – сказал другой лётчик, высокий, с загорелым лицом. – Бьём на аэродромах, как комаров.

– Большевистские комары, – сказал кто-то.

– Еврейские комары-кровопийцы, – добавил другой, и смех прокатился по поляне.

Мёльдерс не засмеялся. Он ничего не ответил на шутку о еврейских комарах. Он был верующий, католик, и в его чистом, возвышенном мире Иисуса и Девы Марии не было места грязным шуткам о евреях. Он знал, что происходит на земле, знал, что делают с евреями в Польше, слышал об айнзацкомандах, которые шли вслед за вермахтом, но себя считал не принадлежащим этому ужасному и кровавому делу. Он был лётчик, крылья поднимали его над окровавленной землёй в чистое небо воздушной войны, где люди в самолётах убивали друг друга, но не было ни облав, ни ям с трупами, ни концлагерей.

– Скоро у них кончатся самолёты. Вместе с лётчиками, – сказал ещё один. – Если мы нажмём, то к осени вернёмся в Дюссельдорф.

На аэродромы Сидлеце и Стара Виза они перелетели из Дюссельдорфа, где приятно провели неделю, а до этого были в Крефельде, где получали с завода новые «мессершмитты». А теперь они были на полевом, травяном, залитом солнцем аэродроме в Польше, и перед ними на востоке лежала огромная страна, из глубины которой им навстречу вылетали разрозненные группы устаревших слабосильных самолётов, которые горели и падали, но не уступали им неба.

Даже тени улыбки не было на чистом, арийском, гладко выбритом, волевом и решительном лице Мёльдерса.

– Не кончатся, – сказал он. – Небо кипит. Это война надолго.

– Садись, Михась! – сказал Павел сыну и похлопал ладонью по тёплому, разогретому солнцем кожаному сиденью.

Он подхватил сына под мышки и помог ему залезть на мотоцикл. Какой лёгкий. Сын был худеньким и лёгким даже для своих десяти лет, ел мало и плохо, приходилось его уговаривать и заставлять. Наталья не разрешала ему выходить из-за стола, пока не доест, но он был упрям, этот маленький бедный страдалец, и долго сидел за столом перед тарелкой с макаронами по-флотски, не прикасаясь к ним.

Две худенькие руки слабо обхватили его сзади.

– Ты готов? Едем, держись!

Зарычал мотор, и мотоцикл медленно, без рывков и ускорений поехал по дорожке в траве.

Михась сзади положил щёку на его спину. О чём он там думает, маленький человек с почему-то грустными глазами и торчащими в стороны ушами, которые становились красными на просвет, когда сзади светило солнце? Или ни о чём не думает, а просто приник к широкой спине отца и ощущает себя наконец дома, под защитой?

Михась не хотел ехать в пионерский лагерь. Так не хотел, что, когда они сказали ему об этом, перестал с ними говорить. Может быть, решил, что они хотят избавиться от него. Но молчал, не проронил ни слова. Он был странный, мнительный мальчик, упрямый донельзя; когда его отчитывали, стоял, опустив глаза в пол, крутил сам себе пальцы, но на требование извиниться не отвечал. Учительница говорила, что он в классе ни с кем не дружит, сидит за партой один, ребята к нему не подходят – только звонок с последнего урока, он портфель в руку и уходит домой, а ребята остаются, возятся в живом уголке с хомяком и ежом, играют в кабинете труда в шахматы. А что у вас он делает дома? Уроки делает, сидит у окна, смотрит в окно, рисует… Она тогда сказала им с Натальей – она сидела за учительским столом, они перед ней за партой, ноги выставив в стороны, – что Мише нужно ощутить себя частью коллектива, пошлите его в лагерь, ему это будет полезно.

Когда он увидел опущенные вниз глаза сына и его торчащие в стороны обиженные уши, когда почувствовал, что сын воспринимает это как предательство, он сказал Наталье, слушай, не надо, а? Он не хочет. Но Наталья не хотела жалеть сына, она чего-то не понимала и не принимала в маленьком лопоухом человеке, и отвечала: «Нет, пусть едет. Он даже на улицу гулять не ходит, ни с кем не дружит, дома сидит! Пусть подружится там с кем-нибудь!» Спорить с Натальей он никогда не спорил.

В кого он такой был, его маленький Михась? У Натальи в роду все были энергичные, громкие, ни себе, ни окружающим покоя не давали – что мать её, что Иван Николаич, её отец. Попивал и в подпитии становился совсем уж беспокойным. У него в роду и отец, и дед были люди сильные, спокойные, глубокие – не раскачаешь. Отец под кроватью до сих пор держал гирю пуд весом, выжимал её. А тут худенький молчаливый мальчик, руки тонкие, все рёбра видны. И снова ощутил руки сына, обхватившие его, и щёку, он чувствовал её спиной, через майку.

Солнце грело плечи мотоциклиста. Они мчались по шоссе, ветер приятно овевал лицо, в разогретом солнечными лучами воздухе мотоцикл сильно и остро пахнул бензином, струя сизого выхлопа вилась и крутилась за ним. Павел был завзятый мотоциклист, на выходные с друзьями выезжал в путешествия по окрестностям, с ночёвками в полях; мотоцикл Серпуховского завода у него был всего 120 кубиков, три с половиной силы, он планировал сменить его на более мощный «Иж», но пока не удавалось, были насущные семейные траты.

В дрожании раскалённого воздуха над разогретым асфальтом он увидел две фигуры, возникшие на шоссе. Только что их не было – и вдруг возникли непонятно откуда. Он стал тормозить, и в это время один из двоих вскинул автомат и дал короткую очередь по мотоциклу.

Двое красноармейцев, с расстёгнутыми воротниками, с автоматами, опущенными стволами к земле, о чём-то своём говоря на ходу, неспешно подошли к лежавшему на обочине мотоциклу. Руль был вывернут, переднее колесо ещё вращалось. Они посмотрели на мужчину, упавшего вместе с мотоциклом набок, его застывшая в момент смерти рука сжимала ручной тормоз. За ним, обхватив его тонкими руками, прижавшись к нему щекой, дрожал всем телом маленький мальчик.

Эти двое были диверсанты из полка особого назначения «Бранденбург». Ранним утром, ещё в темноте, пятьдесят диверсантов в форме красноармейцев перешли Буг по захваченному мосту, на который сапёры уложили деревянные щиты, чтобы закрыть поставленные русскими мины, и, разбившись на двойки и тройки, углубились в лес. Много часов подряд они переходили с места на место и во второй половине дня оказались в двадцати километрах от границы. Целый день они слышали гул с той стороны, откуда пришли; иногда взрывы. У них был приказ резать линии связи и прекращать любое движение по дорогам в советском тылу.