Ощущение, будто человечество заново открыло огонь.

Не мне судить, какой след эта миссия оставит в истории. Но я чувствую: она поможет нам увидеть себя в новом свете. Поможет осознать, что мы не просто жители маленькой планеты – мы важная часть огромной Вселенной, которая гораздо больше всего, что мы привыкли видеть из своих окон. Я надеюсь, что теперь люди во всем мире будут смотреть на достижения человечества иначе. Сам факт, что мы долетели до Луны и вернулись, возможно, не так уж важен. Но этот прыжок в неизвестность настолько велик, что заставляет нас мыслить по-другому. Это момент прозрения для всего человеческого рода.

В то утро, в среду, он стоял перед стартовой площадкой 39А на мысе Канаверал.

Он смотрел на стартовую площадку, и никто не мог прочесть выражение его лица за стеклом шлема – хотя, возможно, и без шлема не смог бы. Всего 10 лет прошло с того дня, как миру представили первых семерых астронавтов программы «Меркурий» – тех, кто стал ему и коллегами, и друзьями. По крайней мере те из них, кто дожил до этого дня. Но сейчас, глядя на площадку, он чувствовал: с того апрельского дня 1959 г. минула целая вечность.

Всего 10 лет – а мир стал другим. Нил Олден Армстронг, 38-летний парень из городка Вапаконета, что в Огайо, стоял и думал об этом. Знал. Чувствовал. И, наверное, именно об этом моменте мечтал с детства.

Он стоял в эпицентре предстартовой суеты – десятки техников метались вокруг, но до него не долетало ни звука. Все его внимание приковала исполинская ракета – «Сатурн–5», вздымающаяся в небо на 111 м. «Небоскреб в 36 этажей, построенный, чтобы добраться до Луны»[351]. Но это был не просто небоскреб, а монумент. Монумент человеческому гению, железной воле и общей мечте. Фон Браун, Артур Рудольф и их команды создали его, чтобы сбросить цепи земного притяжения. И он не просто сбросил их – разорвал их в клочья, распахнув перед человечеством двери в бесконечность.

Все началось 9 ноября 1967 г. Именно тогда возобновились полеты, прекратившиеся после трагедии «Аполлона–1», когда погиб один из ближайших друзей Армстронга – Эдвард Хиггинс Уайт. Пять исполинских двигателей F–1 первой ступени раз за разом поднимали в небо махину «Сатурн–5». До 1973 г. они сделают это 13 раз – и все 13 безупречно. Шаг за шагом Луна становилась ближе: сначала «Аполлон–8» облетел ее перед самым Рождеством 1968 г., а в мае 1969 г. Томас Стаффорд и Юджин Сернан – старый друг Армстронга еще со студенческих лет в Университете Пердью – пронеслись над самой ее поверхностью, всего в 16 км от лунных гор.

Думал ли Нил о том, каково было Стаффорду отдать приказ о возвращении, когда его лунный модуль «Снупи» был в шаге от заветной цели? Видеть, как Луна ускользает, когда до нее, казалось, можно дотянуться рукой… Но такое решение приняли еще до старта «Аполлона–10» с площадки 39Б, и для Нила этого было достаточно. Он не любил тратить время на пустые размышления. Но чем упорнее Армстронг избегал громких слов и объяснений, тем активнее весь мир пытался говорить за него. В те дни каждый искал какой-то высший, космический смысл – тот самый, который сам Армстронг или не хотел находить, или просто не признавался, что ищет.

«Посмотрите на него – даже рождественская елка в его глазах превращается в набор проводов и батареек, – позже напишет Ориана Фаллачи, которую всегда раздражала эта отстраненность Армстронга. – И неудивительно: ведь он единственный астронавт, который не верит в Бога. <…> Для него существует только техника, необходимая для достижения Луны, да и сама Луна – не более чем испытательный стенд»[352]. Но Нилу было не до чужих мнений, особенно в то июльское утро 1969 г.

Без малого семь утра. Он стоит в нескольких метрах от стартовой площадки, куда его доставил микроавтобус – еще одна деталь, которой предстояло войти в историю этого дня. Двенадцать километров от Центра пилотируемых полетов остались позади. Что бы ни думали журналисты, мистики и всевозможные комментаторы, но его путь к этой площадке начался в сентябре прошлого года, когда советский «Зонд–5» – корабль, размеры которого позволяли нести космонавта, – облетел Луну. Призрак нового «спутникового шока» взвинтил и без того бешеный темп программы. 23 декабря 1968 г., едва закончился сеанс видеосвязи с экипажем «Аполлона–8», Дик Слейтон – один из легендарной «Великолепной семерки», теперь руководивший подготовкой экипажей, – вызвал Нила и сообщил: именно ему предстоит командовать «Аполлоном–11». В экипаж также вошли Майкл Коллинз и Базз Олдрин. Слейтон, правда, оговорился: зная взрывной характер Олдрина, он предложил Армстронгу альтернативу – взять вместо него Джеймса Ловелла. Тот уже летал пилотом на «Джемини–7», командовал «Джемини–12», а в момент разговора он кружил вокруг Луны на «Аполлоне–8», где был пилотом командного модуля. Армстронг взял ночь на размышления. Наутро он дал ответ: пусть будет Базз. Среди прочего это позволило бы Ловеллу вернуться в программу «Аполлон» уже командиром корабля – что и случилось позже на злополучном «Аполлоне–13».

Тогда всем стало очевидно: именно этим троим – ему, Коллинзу и Олдрину – суждено войти в историю как первому экипажу, отправившемуся на другое небесное тело. 9 января 1969 г. об этом объявили официально. И сколько бы ни гадали досужие умы, пытаясь найти в этом выборе какой-то тайный смысл, все решил обычный случай: именно ему, Нилу Олдену Армстронгу, 38-летнему парню из Вапаконеты, выпал жребий стать первым человеком, чей след останется на внеземной почве.

Изначально «Аполлон–11» вовсе не должен был прилуняться. Как и «Аполлон–8» не должен был облетать Луну – ему предстояло лишь испытать лунный модуль на околоземной орбите. Но в декабре 1968 г. выяснилось: посадочный модуль не будет готов в срок. Тогда и решили: пусть Фрэнк Борман примет командование «Аполлоном–8» вместо Джима Макдивитта, а тот, уже натренированный для работы с лунным модулем, полетит позже, на «Аполлоне–9». По сути, «Аполлон–8», хоть и потряс мир, впервые доставив людей к другому небесному телу, с технической точки зрения оказался почти бесполезным. Куда важнее были полеты «Аполлона–9» под командованием Макдивитта и «Аполлона–10» со Стаффордом и Сернаном. Последний, кстати, изначально планировался для высадки на Луну, но в итоге его экипажу и их кораблю «Снупи» поручили лишь испытать лунный модуль на окололунной орбите.

Проще говоря, именно благодаря задержке в доставке лунного модуля первым человеком на Луне стал Армстронг, а не Стаффорд или Пит Конрад с «Аполлона–12». Да, порой судьбы зависят от таких мелочей.

«В Ниле Армстронге было что-то особенное, – утверждал лауреат Пулитцеровской премии Норман Мейлер, – какая-то необычайная отрешенность, почти мистическая аура, выделявшая его среди других»[353]. Именно эта невозмутимость определила его судьбу на неформальной встрече, состоявшейся за три месяца до пуска. Тогда Слейтон, директор Центра пилотируемых полетов, Боб Гилрут, руководитель программы «Аполлон» Джордж Лоу и директор полетных операций Крис Крафт решили: первым на Луну ступит именно Армстронг, а не Олдрин, как утверждали слухи и на чем настаивал сам Базз. В интервью журналу Life Армстронг рассказал о сне, который он часто видел в юности. В нем он, затаив дыхание, поднимался над землей. Мейлер увидел в этом сне ключ к пониманию двойственной личности Армстронга: «С одной стороны – рациональный инженер-астронавт, воплощение практичности и технической сметки, человек, выросший в самом сердце провинциального среднего класса. С другой – мечтатель, готовый шагнуть за грань воображения»[354].

Впрочем, как отмечает официальный биограф Армстронга Джеймс Хансен, Мейлер искал в этой истории не разгадку личности Армстронга. Его интересовало будущее человечества и его метания в XX в. – эпохе немыслимых противоречий. Люди стремились подчинить природу как никогда прежде, сеяли смерть, разрушение и загрязнение в невиданных масштабах, но и бросали вызов войнам, нищете и природным катастрофам с небывалой решимостью. То была эпоха, когда человечеству стало тесно на Земле и оно решило раздвинуть границы жизни до самых звезд[355].

Каким бы проницательным ни был анализ Мейлера, он мало что говорит о личности Армстронга – писатель ведь никогда не встречался с астронавтом. Да и тяга к небу появилась у того задолго до подростковых снов. Влюбленный с детства в авиамоделизм, в 15 лет он уже копил на летные уроки. Стоил каждый час девять долларов – целое состояние по тем временам. После школы, рассказывает Хансен, Армстронг подрабатывал в магазине Brading’s Drugs за 40 центов в час. Чтобы оплатить один-единственный полет, ему приходилось горбатиться почти 23 часа. Но трудности его не останавливали: 5 августа 1946 г. 16-летний Армстронг получил удостоверение пилота-курсанта. Даже водительских прав еще не имел, а уже пилот!

В сентябре 1947 г. он поступил на факультет авиационной инженерии в Университет Пердью, в 350 км от родной Вапаконеты. Для него это естественный шаг – хотя в 1940-е гг. высшее образование редкость: только один из четырех американцев оканчивал школу, а в университет попадал лишь один из двадцати. Армстронг узнал о «Плане Холлоуэя» – совместной программе ВМС и ВВС США, предлагавшей четырехлетнюю стипендию. Условия простые: два года учебы в аккредитованном флотом университете, потом три года военной службы, затем еще два года учебы. Когда Армстронг услышал об этом, он не поверил своему счастью. Его приняли даже в престижный Массачусетский технологический, но он выбрал Пердью – там давали больше практики. Возможность учиться бесплатно казалась просто подарком небес.

В феврале 1949 г., отучившись четыре семестра в университете, он прибыл в учебный центр морской авиации в Пенсаколе, Флорида. К августу следующего года 20-летний Армстронг уже получил заветные золотые крылья морского летчика и был направлен в истребительную эскадрилью на базу ВМС в Сан-Диего. 25 июня 1950 г. – в тот самый день, когда разразилась корейская война, – легендарный инструктор Эрнест Бошам, прославившийся еще в Пенсаколе, принял командование VF–51, которой предстояло стать лучшей эскадрильей флота. Армстронгу не пришлось долго ждать: его определили на авианосец «Эссекс». По иронии судьбы именно этот корабль 17 лет спустя должен был встречать экипаж «Аполлона–1» – если б им суждено было взлететь. Впрочем, позже «Эссекс» подобрал астронавтов «Аполлона–7» у берегов Пуэрто-Рико.

Армстронг едва успел освоиться в эскадрилье, как пришел приказ выдвигаться: 28 июня 1951 г. «Эссекс» снялся с якоря. Сначала Гавайи, а затем – боевое дежурство у берегов Кореи, в 110 км от порта Вонсан, где в любой момент могла начаться заварушка.

С первого боевого вылета 29 августа и до последнего – 5 марта 1952 г. – Армстронг выполнил 78 боевых заданий, проведя в корейском небе более 121 часа. За это время он выпустил тысячи снарядов и сбросил тонны бомб – факт, который позже Фаллачи не преминет отметить с горькой иронией: космические посланники человечества – кто угодно, только не пацифисты.

Первую встречу со смертью Армстронг пережил 3 сентября 1951 г. Его истребитель мчался со скоростью за пятьсот – он шел ведомым у Джона Карпентера. Вдруг удар: самолет зацепил трос – северокорейскую ловушку для летчиков, летящих слишком низко. В один миг почти 2 м правого крыла как ножом срезало. Армстронг чудом дотянул до своей территории, но пришлось прыгать. Никто в 51-й эскадрилье до него не катапультировался – он стал первым. Ветер сбил парашют с курса, и Армстронг грохнулся на рисовое поле. Отделался переломом копчика. Потом выяснилось: повезло. Если бы приземлился по плану, нырнул бы прямо в воды, нашпигованные вражескими минами.

С того происшествия смерть словно прицепилась к Армстронгу. И дело не только в рисках его профессии – бесконечные полеты на экспериментальных машинах уже стоили жизни не одному его другу. Скорее в какой-то особой близости со смертью, на которую Армстронг реагировал удивительно просто: игнорировал – или мастерски притворялся, что игнорирует. Он сделал вид, что не заметил ее 22 марта 1956 г., когда у его B–29 отказал двигатель, а разлетевшийся вдребезги пропеллер вывел из строя и второй мотор. Не подал виду в 1968 г., когда в последнюю секунду выпрыгнул из падающего тренажера лунной посадки – громоздкой махины, на которой в NASA отрабатывали прилунение. И снова как ни в чем не бывало продолжил работу в марте 1966 г. во время миссии «Джемини–8». Этот 14-й пилотируемый полет американской космической программы должен был впервые в истории доказать: стыковка на орбите возможна. Неприятности начались почти сразу после успешной стыковки капсулы «Джемини» с кораблем-мишенью «Аджена». Заметив, что состыкованные корабли начали вращаться, командир Армстронг и пилот Дейв Скотт отделились от не слушавшейся команд «Аджены». И тут выяснилось: проблема вовсе не в корабле-мишени, а в самом «Джемини–8». Короткое замыкание заклинило один из двигателей, и корабль начало закручивать волчком. На скорости вращения больше одного оборота в секунду Армстронг почувствовал, что «разум начинает мутиться»[356]. Но за миг до потери сознания он все-таки дотянулся до пульта, врубил двигатели системы возвращения, активировал пусковые клапаны – и восстановил контроль над кораблем. Правда, к тому моменту горючее почти закончилось. Полет пришлось прервать, и «Джемини» взял курс на вынужденную посадку у берегов Окинавы.

Международная пресса раздула историю чуть ли не до масштабов катастрофы. New York Daily News на следующее утро вышла с кричащим заголовком «Кошмар в космосе!». Даже обычно сдержанный Life не устоял перед соблазном сенсации, разразившись заголовками вроде «Астронавты на грани нервного срыва» и «Неконтролируемая юла в обезумевшем небе».

Впрочем, куда более обидной была критика коллег-астронавтов. В этой среде, где царила жесточайшая конкуренция, они не стеснялись в выражениях, разнося в пух и прах маневры Армстронга на орбите. «Чего вы хотите от гражданского летчика! Видать, растерял сноровку»[357], – язвили они. Только Джин Кранц и Крис Крафт не уставали восхищаться мастерством Нила. И судя по тому, что ему доверяли следующие полеты, руководство NASA явно разделяло мнение обоих руководителей полетов. Вскоре их правоту подтвердили и Центр пилотируемых полетов NASA под началом Боба Гилрута, и окончательное расследование инцидента, полностью оправдавшее Армстронга и Скотта. А позже, когда Армстронг перехватил ручное управление «Орлом», чтобы не разбиться при автоматической посадке о валуны размером с автомобиль, он еще раз доказал свое исключительное летное мастерство и хладнокровие в критических ситуациях. В конце концов, как уже говорилось, со смертью у него сложились особые отношения. Очень личные.

А чтобы понять всю глубину этих отношений, давайте еще раз перемотаем пленку назад.

Отслужив в Корее, 22-летний Армстронг в 1952 г. вернулся в Университет Пердью. За плечами у него было три года полетов на скоростных реактивных истребителях. Как раз в это время Национальный консультативный комитет по аэронавтике (предтеча NASA) и только что обретшие независимость ВВС США начали строить исследовательские центры для изучения околозвуковых, сверхзвуковых и гиперзвуковых потоков. В январе 1955 г., спустя считаные месяцы после выпуска, Нила приняли в Лабораторию реактивного движения NASA в Кливленде на должность летчика-испытателя. Ему предстояло пилотировать экспериментальные летательные аппараты – как для научных исследований, так и для транспортных нужд. Вскоре его привлекли к работе в ракетном отделе, где занимались проектированием неуправляемых ракет.

Армстронг выбрал эту работу вместо продолжения службы на флоте по двум причинам. Во-первых, она приближала его к заветной мечте – стать летчиком-испытателем на базе Эдвардс. Во-вторых, он собирался жениться на девушке, с которой познакомился в последние месяцы учебы в Пердью. Его невеста Джанет Элизабет Шерон изучала домоводство и жила в Чикаго. Впрочем, уже 30 июня 1955 г., всего через несколько месяцев, заместитель директора лаборатории Льюиса Эйб Сильверстейн сообщил Армстронгу неожиданную новость: его ждут на базе Эдвардс.

Через пару дней он уже мчал в Калифорнию на своей первой машине – «Олдсмобиле» 1952 г., точной копии отцовского. Пересекая материк, он позволил себе единственную остановку – в Висконсине, чтобы повидаться с Джанет. Не прошло и полугода, как 28 января 1956 г. они сыграли свадьбу в Конгрегационалистской церкви Уилметта, в Иллинойсе. Молодожены обосновались в Вествуде – так Джанет могла продолжать учебу в Калифорнийском университете. Сам Армстронг к тому времени уже получил место научного сотрудника – пилота на испытательной станции базы Эдвардс. Каждую неделю он проезжал по 300 км туда-обратно, чтобы провести выходные с женой. Так продолжалось до конца 1957 г., пока они не приобрели скромное шале площадью 60 кв. м на холмах Джунипер-Хиллз. Дом был без электричества, с самым примитивным водопроводом. Джанет приходилось купать их первенца – маленького Эрика Аллена, которого все звали Рики, – в пластиковой ванночке под открытым небом. Кроха, кстати, родился 30 июня того же года.

Самим молодоженам жизнь в этой глуши казалась настоящим раем. Здесь, в предгорьях Сан-Габриэль, 13 апреля 1959 г. у них родилась дочь Карен Энн. Третий ребенок, Марк Стивен, появился на свет уже в Хьюстоне, куда семья перебралась к тому времени, – это случилось 8 апреля 1963 г. Казалось, ничто не могло поколебать внутреннее равновесие Армстронга – даже тот злополучный полет на B–29 не заставил Нила усомниться в выборе своего жизненного пути и профессии.

На базе Эдвардс Армстронг провел семь лет, до сентября 1962 г. За это время он совершил 900 взлетов – больше десяти в месяц – и налетал 2600 часов. «За это время он провел в воздухе столько часов, что хватило бы на пятнадцать с половиной недель непрерывных полетов, – и все это за штурвалом самых совершенных, мощных и опасных экспериментальных машин того времени»[358]. Примерно треть из этих 900 вылетов приходилась на исследовательские и экспериментальные полеты. Остальные были учебными, вспомогательными или сопроводительными. Нилу довелось даже пилотировать уникальный экспериментальный аппарат под названием «Паресев».

«В отличие от многих других летчиков-испытателей, Нил обладал уникальным инженерным чутьем. Остальные ребята летали на одной интуиции – они знали, что делать, но не понимали почему. Нил же всегда понимал суть. Стоило ему убедиться, что какое-то решение может сработать, и его открытый подход к делу оказывался куда эффективнее, чем типичное для многих пилотов упрямое недоверие ко всему новому», – вспоминал Джин Матранга, инженер-механик, работавший с Армстронгом в Эдвардсе[359]. И подобных высказываний о первом астронавте на Луне немало – правда, сложно сказать, не повлияла ли его слава на оценки его мастерства пилота.

Такие отзывы, особенно от влиятельных фигур вроде Кристофера Крафта-младшего – исследователя NASA и одного из отцов американской космической программы, – открыли Армстронгу путь к участию в двух величайших и технически уникальных проектах своего времени: X–15 и Dyna-Soar[360]. Эти программы ставили революционные задачи: не просто поднять в небо крылатые машины, способные развивать гиперзвуковые скорости, но и вывести их за пределы атмосферы[361]. В июне 1962 г. стало известно, что Армстронг получит престижную премию Октава Шанюта от Института аэрокосмических наук – награду для пилота, внесшего наибольший вклад в развитие аэрокосмической науки в минувшем году.

И все же как раз в это время Армстронг решил все бросить и перебраться в Хьюстон.

Сам Нил всегда это отрицал, но многие говорят, что на его решение бросить Эдвардс и стать астронавтом повлияла смерть его дочери. Она умерла 28 января 1962 г. в том самом домике в Джунипер-Хиллз, который Нил и Джанет с такой любовью обустраивали своими руками. Беда пришла в день шестой годовщины их свадьбы – девочку всего за полгода унесла глиома ствола мозга, злокачественная опухоль. Похороны прошли 31 января. Карен упокоилась в детском пантеоне Мемориального парка Джошуа в Ланкастере. В знак траура Центр летных исследований отменил все испытательные полеты. Джанет была безутешна. Нил не проявлял никаких чувств. Уже 5 февраля он вернулся на службу, а на следующий день снова поднялся в небо. О болезни и смерти дочери он не проронил ни слова ни тогда, ни после – ни публично, ни даже наедине с Джанет. По словам ее близкой подруги Грейс Уокер, Джанет не могла простить мужу то, как стремительно он вернулся к полетам, словно пытаясь сбежать от тяжелых воспоминаний, преследовавших его дома. «Нил просто бросил Джанет наедине с ее горем»[362].

В последующие годы выяснилось, что многие коллеги даже не догадывались о той страшной потере, которую пережил Армстронг. Некоторые сотрудники NASA, включая самого Крафта, узнали о трагедии Нила, только проработав с ним много лет.

На самом деле смерть Маффи сломила его. Как призналась позже его сестра Джун: «Он был разбит. Он винил себя… не в том, что случилось, а из-за фактора генетики в таких болезнях. <…> После смерти малышки ему нужно было во что-то вложить всю свою боль, всю энергию – вот почему он с головой погрузился в космическую программу»[363].

Нил Армстронг подал заявление на должность астронавта с опозданием – как минимум на неделю позже крайнего срока, установленного NASA. Но у него оказались серьезные союзники: Дик Дей, ведущий специалист по летным симуляторам и заместитель директора Отдела летных операций в хьюстонском Центре пилотируемых полетов, и Уолтер Уильямс, исполнительный директор специальной «Космической целевой группы». Когда конверт наконец прибыл, Дей, состоявший в комиссии по отбору второго набора астронавтов, просто положил его в общую стопку заявлений – еще до первого заседания комиссии. Армстронг отправил документы через считаные недели после похорон дочери.

Армстронг никогда не признавал связи между своей карьерой астронавта и смертью – будь то смерть дочери, его собственная или чья-то еще. Даже если такая связь и существовала, то, видимо, неосознанная или настолько глубоко личная, что требовала, как он считал, полного молчания. «Бросить любимое дело и уехать в Хьюстон – это решение далось мне нелегко, – объяснял он позже, пытаясь раз и навсегда прояснить причины своего выбора. – Но к 1962 г. "Меркурий" завершался, на очереди стояли новые программы, и полет на Луну из мечты превращался в реальность. Я понял: если хочу вырваться за пределы атмосферы и шагнуть в настоящий космос – это мой единственный шанс»[364].

Так и начался его путь к звездам. 15 сентября 1962 г., следуя инструкциям NASA, Нил Армстронг зарегистрировался в отеле Rice в Хьюстоне под кодовым именем Макс Пек. Он приехал после звонка Дика Слейтона – тот позвонил парой недель раньше, когда Нил работал на базе Эдвардс. Наутро Армстронг и еще восемь таких же «Пеков» собрались в Эллингтоне. Слейтон, Уильямс и Гилрут обрисовали им будущее: 11 пилотируемых полетов «Джемини», минимум четыре полета «Аполлона» на «Сатурне» и еще неизвестное число полетов «Аполлона» в перспективе, включая тот самый – к Луне. «Работы хватит на всех», – пообещали они[365].

После этого девятерых «Пеков» доставили в аудиторию Каллена Хьюстонского университета. Все 1800 мест были заполнены до отказа. В отличие от церемонии 2 апреля 1959 г., теперь NASA продумало каждую деталь. И вся страна замерла в ожидании: вот-вот прозвучат имена новых космических посланников страны, тех, кому предстоит шагнуть за порог неизведанного мира.

«Пеки» вошли в историю как «Новая девятка» – состав группы астронавтов, единодушно признанный руководством NASA лучшим за все время. Итак, «Новая девятка»: майор ВВС Фрэнк Борман, флотский лейтенант Чарльз Конрад-младший, капитан-лейтенант флота Джеймс Ловелл-младший, капитан ВВС Джеймс Макдивитт, Эллиот Си, капитан ВВС Томас Стаффорд, капитан ВВС Эдвард Уайт II, капитан-лейтенант флота Джон Янг. И среди них – единственный гражданский, первый в истории американской космонавтики, единственный из всех, кто летал на экспериментальных ракетопланах, Нил Олден Армстронг.

Зал засыпал избранников вопросами, но никто не спросил Армстронга о дочери – да он, скорее всего, и не ответил бы. Позже, когда его имя уже гремело по всему миру, некоторые случаи невольно напоминали о той утрате. Самый памятный произошел в октябре 1969 г. в Лондоне. Экипаж «Аполлона–11» направлялся в Букингемский дворец, когда Армстронг заметил двухлетнюю малышку, Венди Джейн Смит. Толпа, жаждавшая увидеть лунных пилигримов, прижала девочку к заграждению перед американским посольством. Армстронг метнулся к ребенку и на глазах у восторженной толпы расцеловал малышку.

Впрочем, это случилось через несколько месяцев после того судьбоносного июльского утра. Утра, когда человечество устремилось к другому миру.

О чем думал Нил Армстронг, когда он готовился подняться на высоту 97 м и занять свое кресло в командном модуле на ракете-носителе, которая унесет их к Луне? Этого мы никогда не узнаем. Как не узнаем и того, лежал ли среди его личных вещей какой-то памятный предмет, связанный с Карен, как предположил режиссер Дэмьен Шазелл в своем биографическом фильме[366].

Вполне возможно – и Джун никогда в этом не сомневалась – там, на Луне, Армстронг хотел молча почтить память дочери, не признавшись в этом ни единой душе, даже Джанет. Ведь точно так же он поступил со знаменитыми словами, которые собирался произнести, обращаясь к нашему миру с поверхности другого: до последнего момента никто не знал, что скажет Армстронг, когда впервые ступит по лунному грунту. И никто не знал – да и никогда уже не узнает, – думал ли он о Маффи в то флоридское утро, в 9:32, когда исполинские двигатели F–1 ракеты «Сатурн–5» развили нужную тягу и понесли его, Майкла и Базза к цели, которой прежде не достигал ни один человек.

Возможно, думал.

Возможно, несколько дней спустя, 21 июля, когда Армстронг уже стал Первым на Луне и вошел в историю словами об одном маленьком шаге для человека и гигантском скачке для всего человечества, он думал о своей дочери.

Возможно, он завидовал Майклу, который в этот момент парил где-то высоко над его головой. Может, Нил только этого и хотел: остаться в полном одиночестве там, наверху, когда связь с Хьюстоном на несколько минут прервалась и воцарилась тишина – там, в 400 000 км от всего земного.

Один.

Вдали от родного мира.

Первый.