Есть известный анекдот о французском психоаналитике Жаке Лакане, который в апреле 1961-го вдруг понял, что его чрезвычайно взбудоражил гагаринский полет в космос. Он немедленно связался со своей приятельницей, обладавшей нужными знакомствами, и заявил ей: “Я совершенно точно хочу отправиться в СССР. Я бы о многом мог им рассказать”; рассказать – и узнать самому о новой психологии, основанной на космических исследованиях. Преодолев множество препятствий, приятельница смогла устроить встречу Лакана с советским академиком, деканом психфака МГУ А. Н. Леонтьевым, руководителем общества “Франция – СССР”, который прибыл с визитом в Париж. Был организован торжественный обед. “Дамы вели оживленную беседу”, однако “психолог Леонтьев и психоаналитик Лакан хранили молчание”. Чтобы развязать разговор, кто-то заговорил “о полете Гагарина и советских исследованиях психофизиологии космонавтов”. Неожиданно Лакан заявил: “Никаких космонавтов нет”. “Леонтьев с возмущением начал приводить доказательства того, что событие имело место на самом деле, что оно – реально. Лакан, ни секунды не сомневаясь, парировал: «Космонавты не существуют просто потому, что нет никакого космоса. Космос – это точка зрения»”{1}.

Суть анекдота в том, что Лакан повел себя как чудак и философ, а шокированный дзенскими шутками коллеги советский академик показал себя недалеким обывателем. Лакан имел в виду, что cosmos – платоновско-пифагоровское гармоничное упорядоченное пространство, макрокосм, и l’espace – бессмысленное бесконечное пространство – это не одно и то же. Гагарин побывал не в космосе, не в порядке, а в бессмысленной бесконечности, в абсолютном беспорядке, и именно поэтому Лакану были любопытны изменения, произошедшие в его психике; хотя, строго говоря, никаким КОСМОнавтом Гагарин не был.

Стоит ли уточнять, что “никакого приглашения приехать в Советский Союз Лакан так никогда и не получил”.

Был ли Гагарин на Земле “космонавтом”, в лакановском смысле, в большей степени, чем там, на орбите? Пожалуй, да: СССР был именно что космосом – конечным, хорошо структурированным, замкнутым (до известной степени), гармоничным, упорядоченным во всех смыслах пространством; и уж “точка зрения” здесь присутствовала в полной мере; впрочем, и тут было обилие факторов, способствующих дезориентации.

Теоретически, по возвращении из космоса, Гагарин должен был сложить парашют, отрапортовать об успешном приземлении – и занять очередь к следующей ракете: кто последний? Так было в теории, но не на практике – потому что на практике космонавт со следующим порядковым номером вовсе не поступал в диспенсер автоматически; все решалось в индивидуальном порядке.

Успехи в тренировках значили многое, но далеко не все. Многое зависело от того, как ведет себя потенциальный кандидат, не увиливает ли он от общественной работы, не обнаружился ли у него кариес, сколько раз он опоздал на общую утреннюю зарядку, сдал ли вовремя доклад про “социализм-надежная-стартовая-площадка-для-полетов-в-космос”, наконец, от каких-то иррациональных обстоятельств (так, по слухам, Б. Волынов долго был “невыездным”, в космическом смысле, потому как выяснилось, что он недостаточно арийского происхождения). Вычисление следующего кандидата на полет было предметом византийских интриг.

Самой громкой карьерной катастрофой первого отряда было отчисление в 1963 году троих космонавтов – Нелюбова, Аникеева и Филатьева. Григорий Нелюбов, что любопытно, имел шансы стать космонавтом номер один: он был гагаринским вторым дублером и даже ехал с ним в автобусе на старт – что, однако, не помешало Каманину вышвырнуть его из отряда за нелепый конфликт с патрулем в самоволке. Нелюбова отправили в обычную армейскую часть, где он и погиб три года спустя странной, плохой – и наводящей на предположение о самоубийстве – смертью: под поездом.

Слетали-то при жизни Гагарина – из первого отряда – кто? Титов, Николаев, Попович, Быковский, Леонов, Беляев, Комаров – и это за семь лет, в среднем по одному человеку в год. Что это значит? Что годы шли, лейтенанты старились – а очередь (в которой было то 20 человек, то 6, то 12; количество потенциальных космонавтов все время менялось) не двигалась, ну или двигалась невероятно медленно. Космонавтов было много, а возможностей перейти из разряда “нелетавших” в настоящие – очень мало. Главная проблема была даже не со своими, которые честно писали номера на ладони и являлись на перекличку, – а с посторонними, которые лезли изо всех щелей, один нахальнее другого. Локтями приходилось толкаться с инженерами из ОКБ–1 (Феоктистову космонавты, когда узнали, что он добился места в экипаже, объявляли бойкот – поскольку считали людей от ОКБ высокомерными “малоподготовленными” пролазами); с врачами из Центра космической медицины, ну то есть от Минздрава; с “мамзельками” – женщинами, которых пропихивали по гендерной квоте; с более квалифицированными летчиками – с удостоверениями ветеранов войны и дипломами пилота-испытателя. Красной тряпкой для Гагарина и его товарищей было выражение “смешанный экипаж”: это когда к “нормальному” летчику подселяли кого-то гражданского; подобного рода гибрид назывался “военно-исследовательский корабль”. При этом самих полетов в космос все время оказывалось меньше, чем запланировано. Борьба с источниками задымления, свидетельствующими о появлении конкурентов, отнимала много сил. Приходилось интриговать (какими бы прекрасными ни были отношения Гагарина с Терешковой, сколько бы ни водил он в спецсекцию ГУМа “особый бабий батальон при первом отряде”{6}, он постоянно науськивал Королева и Каманина “разогнать капеллу космонавток”{9}) – и напирать на собственное преимущество: здоровье (то есть гарантия, что пилот не выйдет из строя во время полета, особенно в нештатной ситуации), летчицкий опыт, молодость… все это мало кого трогало. Женщина Терешкова, инженер Феоктистов, врач Егоров – и это только при жизни Гагарина; а ведь он еще не дожил до, прости господи, иностранцев – программы “Интеркосмос”.

Была еще одна опция занятости – дублер. Этот статус подразумевал участие в тренировках по полной программе (то есть запускается новая серия аппаратов – “Восход” или “Союз” – где уже совсем другая система управления, другая матчасть, другие технические возможности – и все это надо освоить, сдать экзамены, сохраняя при этом должную физическую форму). Титов был дублером Гагарина, а в следующий раз полетел сам; однако это не стало правилом. Некоторые космонавты по много лет были чьими-то дублерами – и так ни разу и не слетали: очередь.

С чем было связано возникновение этой очереди? Ведь изначально-то предполагалось, что Военно-воздушные силы, в чьем ведомстве находились космические летательные аппараты, будут заказывать “промышленникам” сразу много космических кораблей – например, десять “Востоков”: запуск, запуск, запуск – и, соответственно, все космонавты находятся в жесткой ротации. Однако Министерство обороны в какой-то момент передумало их заказывать – рассудив, что военного значения “Востоки” не имеют. Разумеется, если бы генералы ВВС в детстве смотрели “Звездные войны”, то идея наклепать как можно скорее не просто пару кораблей, но целый космический боевой флот попала бы на более благодатную почву; однако ничего подобного, к сожалению, советская кинокультура не создала.

Так или иначе, болезненнее всего эти трения между летчиками из ВВС и бухгалтерами из Министерства обороны – космос был дорогим удовольствием, предполагающим оплату счетов не только за ракету и скафандр, но и за содержание космодрома, станций слежения, службы поиска (девять тысяч человек; проектная стоимость – 25–30 миллионов рублей{9}), – отражались как раз на самих космонавтах.

Теоретически, никто бы не упрекнул Гагарина, если бы декларируя свою готовность в любой момент выполнить новое задание родины, он на самом деле не стал бы стремиться ко второму полету. Вот Титов: героически слетал – однако, формально оставаясь в отряде космонавтов до 1970 года, одновременно прошел курс обучения на летчика-испытателя, написал диплом по орбитальному самолету “Спираль” и, продолжая шагать в ногу, в какой-то момент сначала маршировал на месте, а потом – не меняя ритма – направился в другую сторону. Вот Терешкова: тоже официально всегда была на низком старте (анекдотически: из ее заявления, сделанного в 2007 году, следует, что она в любой момент готова лететь на Марс, хотя бы в одну сторону{3} – о чем многие вспомнили в начале 2020-го, услышав ее предложение обнулить президентские сроки), но на самом деле посвятила себя общественной работе, то есть, по сути, стала живым сувениром.

Гагарин, взаправду одержимый Циолковским и Туманностью Андромеды, идеями “звездоплавания” и межпланетных путешествий, вешать перчатки на крюк не собирался. Он продолжил выстраивать свою карьеру внутри иерархической структуры ВВС, причем именно по космической линии.

По сути, после апреля 1961-го перед Гагариным открывались две возможности космической карьеры. Первая – непосредственно космонавтская, очень эффектная, но в действительности крайне малоперспективная: слишком длинная очередь на следующий полет. Вторая – административная/организационная. Он не отказался от первой, но занялся и второй; космическая карьера Гагарина была лишь отчасти “боевой” и в гораздо большей степени – бюрократической.

В любом случае даже в качестве “Колумба Вселенной” Гагарин остался служащим в определенной воинской части офицером, от которого требовалось соблюдать соответствующие предписания, вплоть до обязанности одеваться должным образом.

Гагарин был офицером Советской армии – и кадровым, и по типу сознания. Разумеется, при всей своей декларированной в “Дороге в космос” любви к уставу Гагарин понимал, что он и его товарищи занимают исключительное положение – и, де-юре соглашаясь соблюдать армейские формальности, де-факто желал привилегий и прежде всего – минимизации контроля. Армейское начальство меж тем совершенно не собиралось отпускать вожжи и предоставлять космонавтов самим себе. Существовала должность начальника Центра подготовки космонавтов – то есть, по сути, всего Звездного городка; на нее назначался генерал, которому велено было держать всех этих рок-звезд своего времени в ежовых рукавицах. Возникало поле для конфликта. Первым начальником ЦПК был Евгений Анатольевич Карпов – тот самый человек, который, по сути, отбирал летчиков для первого отряда и был “лицом, принимающим решения” еще даже до Каманина.

Карпов был, что называется, “либерал” и не слишком затягивал вожжи; космонавты при нем подраспустились. Почуяв, что кое-какие инструменты “гуляют”, Каманин – с 1960-го дирижировавший всем, что касалось людей из ВВС, – назначил начальником ЦПК генерал-лейтенанта М. Одинцова – и вот с этого момента (1963 год) жизнь космонавтов утратила сходство с безмятежным бытом кукол из “Щелкунчика”. Одинцов относился к той редкой категории командиров, которые не желали признавать, что космонавты чем-то отличаются от обычных офицеров: выступал за соблюдение распорядка дня, требовал исполнения “Положения о космонавтах”, в том числе – нарядов, раз в два месяца, и отмены всех их стихийно образовавшихся привилегий. “Одинцов запретил членам отряда после занятий уезжать домой, на Чкаловскую. Генерал рекомендовал им и – более того – требовал оставаться в Звездном городке, заниматься самоподготовкой, ужинать там и только потом уезжать домой. Конечно, это вызвало волну недовольства. По правде говоря, такое нововведение и не могло понравиться – у всех ведь были семьи, дети. А Одинцов считал, что делает лучше для них, для соблюдения режима”{2}.

Космонавты, однако, были прекрасно осведомлены о своих возможностях – и моментально взбунтовались против генерала-сатрапа. “Гагарин и Беляев подготовили и провели 21 февраля партийное собрание отряда космонавтов с докладом Гагарина «Роль коммунистов в соблюдении режима труда и отдыха космонавтов»”{9}. Разбираться с “бунтом” космонавтов пришлось Каманину, который быстро уловил, что “главный заводила всей этой кутерьмы – Гагарин. Его обидело официальное отношение к нему Одинцова: если Карпов всегда советовался с Гагариным и часто уступал ему даже в принципиальных вопросах, то Одинцов решил держать в отношении с ним официальный тон. Гагарин утверждает, что ему трудно командовать отрядом (нет возможности установить постоянный контроль), и просит дать ему адъютанта отряда”{9}.

Одинцов продержался всего несколько месяцев; после него – надолго – начальником ЦПК стал генерал Николай Федорович Кузнецов. “С легкой руки Гагарина, космонавты прозвали его «нашей теткой»”{9}, – не без удовольствия отмечает Каманин, понимающий, что термин “дядька”, скорее всего, зарезервирован за ним. Кузнецов, несомненно, осознавал, что должность эта естественным образом подходит самому Гагарину – который, да, был слишком молод, однако этот недостаток с избытком компенсировался его статусом и возможностями. Кузнецова раздражало, что Гагарин, полковник, со дня на день ожидавший представления к генеральскому званию, все время наступает ему на пятки – и, разумеется, поселится в его кабинете сразу же после того, как окончит Академию Жуковского.

Гагарину приходилось тратить чрезвычайно много энергии и нервов на борьбу за свои права и привилегии. Возможно, сам он и остался бы “просто космонавтом”, но его авторитет требовалось капитализировать, и товарищи выталкивают его в первые ряды, а начальство расчищает пространство для административной карьеры. Еще в мае 1961 года Гагарину вручают капитанскую повязку – назначают командиром первого отряда космонавтов, а в ноябре 1963-го Каманин предлагает Гагарину самому занять должность заместителя ЦПК – что уже больше напоминает, если продолжить спортивную аналогию, должность даже не главного тренера (это все-таки Каманин), а замдиректора футбольного клуба. “Ему крайне необходимо приобретать опыт руководителя: должность командира отряда космонавтов он освоил (в этой должности он уже более двух лет), а назначение заместителем начальника Центра даст ему возможность полнее подготовить себя к будущей роли начальника ЦПК”{9}.

Перед каждым пилотируемым пуском Гагарин прилетает на космодром и провожает в полет своих товарищей. Он ведет связь после выхода кораблей на орбиту (любопытно, что позывной “Кедр” сохранился за ним и на Земле{4}). Черток рассказывает, что Гагарин очень профессионально вел переговоры с теми, кто летит (“Мне нравились его спокойствие и умение находить нужные слова в довольно нудных, но обязательных переговорах, когда надо было по интонации и тембру голоса определять самочувствие космонавтов. Ведь никакого ЦУПа с системами обработки и отображения информации тогда мы не имели. Источником оперативной информации «в реальном времени» был сам космонавт. <…> Мне нравилось наблюдать за Гагариным, когда он вел переговоры с экипажем. Он сам явно не скрывал, что получал при этом удовольствие”{4}).

Кроме того, Гагарин администрирует не только профессиональную деятельность своих товарищей-космонавтов, но и повседневную жизнь всего гарнизона: потенциальных космонавтов, их жен, обслуживающего персонала, охраны и т. д. Его возможности и претензии простирались довольно далеко: он мог издать распоряжение о запрете ношения на территории Звездного военной формы – и останавливать людей на улицах (их было немного, и все так или иначе знакомые) с замечаниями: “Я же давал команду, чтобы в летном обмундировании по городку не ходить”{5}; мог затребовать снегоуборочную машину только для того, чтобы замести следы при краже автомобиля у только что купившего ее товарища (“У летчиков принято разыгрывать друг друга. Юрий Алексеевич этой традиции остался верен”{5}; мог, подвозя приятеля-космонавта с работающей в здешней медсанчасти женой, спросить строгим голосом – даже не его, а ее: почему, собственно, она опаздывает на работу? Вообще, прорабатывать знакомых приходилось часто – за неявку на зарядку, за систематические опоздания, за нарушения дисциплины; к отчетно-выборным партсобраниям следовало писать на товарищей “аттестации” – причем непременно объективные, иначе обвинят, что “плетешься в хвосте отсталых настроений некоторых космонавтов”{9}.

Странно, конечно, что человек, который хлопает по плечу Че Гевару, трогает за коленку английскую королеву и (не) целуется с Лоллобриджидой, у себя дома работает еще и кем-то вроде управдома. Странно; но если главная характеристика публичной жизни Гагарина в 1960-е – отсутствие трения, доступность всего, то что касается профессиональной сферы, тут все было наоборот; он был не сам по себе, но часть механизма, в котором было полно паразитных шестеренок, замедляющих движение, увеличивающих потери на трение и создающих ненужный перегрев; и проще было выполнять многие странные обязанности самому; проще для всех.

Сейчас Центр подготовки космонавтов и Звездный городок не вполне одно и то же, первое – скорее структурно-административное понятие, второе – скорее уже географическое. В середине 1960-х никакого раздвоения не было: где одно, там другое. Еще в январе 1960-го вышла директива главкома ВВС, согласно которой учреждался ЦПК, состоящий из нескольких отделов (управление, учебно-тренировочный, клуб, охрана; 20 космонавтов, 70 военнослужащих, 99 рабочих и служащих). “Легковых автомобилей было всего четыре, один санитарный автобус и два грузовика. И – восемь караульных собак!”{6} Позже рядом с военным аэродромом Чкаловский по Ярославской железной дороге стали строить не то что даже город, а особую войсковую часть, а по сути – государство в государстве.

Сейчас кажется, что от советского левиафана трудно было ожидать подобной заботливости, однако в тот раз начальство посоветовалось с космонавтами – раз уж многие из них, в том числе Гагарин, отказывались от подаренных им за полет огромных квартир в Москве на Кутузовском, лишь бы жить поближе к месту службы, – как бы они хотели, чтобы выглядели их дома[67].

Есть сведения, что по изначальному проекту семьи космонавтов должны были жить на американский манер, в отдельных коттеджах; однако Гагарин – яркий штрих для исследователей его характера – убедил начальство и коллег, что лучше будет жить в большом многоквартирном доме: “Зачем коттеджи? Давайте жить все вместе. Ведь так веселей!”{8} И они зажили на манер Незнайки и его друзей – коммуной.

Космонавтские дома – точнее, первую из будущих двух 11-этажных “башен” – стали строить в 1964-м; а в 1965-м Гагарины въехали в новую квартиру; на тот момент уже начали работать школа, магазин, ясли, детский сад, бассейн. Снабжение в городке было, по общему мнению, фантастическим: ананасы, сервелаты, икра, хороший алкоголь; в этом смысле здесь точно был микрокоммунизм. “Городок был закрытым, хорошо охранялся, поэтому двери в квартиры никогда не закрывались. И когда детей укладывали спать, все – и мужчины, и женщины – шли играть в хоккей. Брали форму, брали клюшки и ночью – другого свободного времени не было – играли. Если взрослые уезжали на государственный прием, то все дети оставались в одном доме под присмотром кого-нибудь из старших”{10}.

Космонавтские “башни” соединили одноэтажным переходом; к нему примыкала пристройка: большой зал и подсобные помещения. Квартиры здесь были – и есть, надо полагать, – трех– и четырехкомнатные, нетиповые, с большими кухнями и ванными. Гагариным досталась четырехкомнатная; если вам интересно, как выглядит эта квартира изнутри, посмотрите фильм “Гагарин, я вас любила”; там вдова, Валентина Ивановна, допустившая в дом журналистов с камерой, позволила снять интерьеры.

Дома Гагарин часто ходил в спортивных штанах и белой майке. В квартире его жили белка в колесе{12} и попугай в клетке – идеальный набор для тех, кто склонен видеть в домашних питомцах отражение, метафору или ключ к жизни их хозяина. “В быту Юра был человеком скромным. <…> Я даже импортных шмоток у него не помню, ходил он в том же, что и все. Прислуги ни у кого из наших космонавтов никогда не было. Так что женам приходилось туго, ведь в доме всегда было полно людей. Помню, что жена Юры всегда ходила с сумками – то из магазина, то в магазин…”{13}

О том, что представляла собой рабочая – режимная – жизнь Гагарина в 1960-х, в те дни, когда он не уезжал в командировки, можно понять по этому отрывку: “Жизнь была размеренной. Утром зарядка, это обязательно, потом завтрак. Мы спускались в столовую из своих «апартаментов», а ребята приезжали со Чкаловской, где они жили. После завтрака – медосмотр: пульс, давление, частота дыхания, кое-какие тесты. Перед испытаниями – на центрифуге, в термокамере – обследование было более серьезным. Раз в квартал проводился углубленный медицинский осмотр. После медосмотра – занятия: теоретические, тренировки на тренажерах и стендах, физподготовка; словом, день был напряженным. В шесть часов занятия заканчивались. После ужина ребята уезжали домой”{6}.

Часто приходилось посещать московские и подмосковные “фирмы” – то есть конструкторские бюро: осваивать технику. Много времени посвящалось рутинным тренировкам, связанным с поддержанием имеющихся и освоением новых космических навыков. Все это кажется не ахти каким интересным, однако, если прислушаться к свидетельским показаниям, выяснится, что задания выполнялись самого удивительного свойства{14}. Например: “В горизонтальном полете и в условиях невесомости Юрий Алексеевич должен был написать текст «Циолковский – основоположник космонавтики»”. (И как? “Анализ почерка показал, что при фиксации космонавта к креслу кратковременная невесомость не оказывала существенного влияния на характер почерка, а в состоянии свободного перемещения в «бассейне невесомости» никому из шести человек не удалось произвести запись текста”{14}).

Или – сколь многогранна, оказывается, профессия космонавта – к примеру:

“Во время полетов на самолете Ту–104А большое внимание уделялось дегустации космических блюд, предназначенных для потребления в реальных условиях полета. В дегустации участвовали Гагарин, Шаталов, Береговой, Волынов, Елисеев, Хрунов, Филипченко и другие космонавты. Они учились есть и пить в условиях невесомости. Дегустации подлежали суп харчо, борщ украинский, суп овощной, суп молочный; из вторых блюд – мясо куриное с черносливом, говядина духовая с картофельным пюре, колбасный фарш, язык говяжий, куры в томате, печеночный и перепелиный паштеты, сосиски-малютки, мясо сублимированное, мясные и рыбные консервы, творог с черносмородиновым пюре, вобла, каша гречневая, сыр российский. Из третьих блюд – сок виноградный, сок черносмородиновый с мякотью, абрикосовый сок, кисель яблочный, кофе с молоком, чай с сахаром, цукаты, ржаной и бородинский хлеб. В состоянии кратковременной невесомости космонавты учились пользоваться инструментами для еды, консервным ножом, пробойником, ложкой и вилкой – все инструменты, как и в реальном полете, были привязаны небольшими нитками к одной общей нити, чтобы в условиях невесомости не уплыли куда-нибудь. Хочу привести один любопытный документ – выписка из протокола 1967 года. «Вкусовые качества сосисок-малюток с применением томатного соуса “Деликатес” хорошие. Томатный соус быстро выдавливался из тубы и плавно ложился на сосиски, по вкусу соус приятный, домашний. В пакет с гречневой кашей было налито 150 граммов горячей воды, в состоянии невесомости она быстро растворилась и была готова к употреблению, вязкость и вкусовые качества хорошие. С помощью ложки колбасный фарш в условиях невесомости держится хорошо, только в одном случае кусочек фарша оторвался от ложки и поплыл по кабине самолета, надо было пользоваться вилкой. Во всех случаях акт глотания не нарушался». Большинство космонавтов с удовольствием ели пищу в условиях невесомости, особенно им нравились украинский борщ, мясной паштет, сосиски-малютки, виноградный сок и цукаты. Юрию Алексеевичу по душе и по вкусу были печеночный паштет и абрикосовый сок. Все это он съедал с большим аппетитом”.

И ладно бы только дегустации. “Впервые в условиях кратковременной невесомости проводилось испытание бритв «Харьков» и «Агидель», которые работали хорошо: волосы сбривались, как и в обычных наземных условиях. Оба образца бритв были рекомендованы для поставки на борт. Юрий Алексеевич испытывал бритву «Харьков», замечаний не было”{14}.

Бриться, жевать сосиски-малютки – это пожалуйста, однако чего у Гагарина не было – так это летной практики. О том, насколько болезненным было для него отлучение от самостоятельных полетов, можно понять даже не только по рапорту 1967 года, где Гагарин просит освободить его от обязанностей зама начальника ЦПК (“Считаю морально неоправданным находиться на должности… не имея возможности летать самому…”{15}), сколько по тому, что он ВСЕГДА, оказываясь на борту воздушного судна, просился за штурвал: мемуарных анекдотов на эту тему так много и они настолько однообразны, что мы даже не станем их специально цитировать. Естественно, ему никто не отказывал – а он всегда вел самолет аккуратно и ни разу не поставил своих благодетелей в неловкое положение.

Уже в конце 1962 года Гагарин подкатывает к Каманину с просьбой о включении в план тренировок на 1963 год 50 часов налета для каждого космонавта (из них 25 часов на истребителях). Каманин, отрываясь от чтения газеты, кивал, но предпочитал спускать вопрос на тормозах; в результате свой первый с 1960 года самостоятельный полет Гагарин должен был совершить… 27 марта 1968-го. Космические тренировки, поездки на пуски ракет и в центры космической связи, дрессировка космонавток, подготовка по программе “Союз и Луна”, тренировки парашютных прыжков… – да, он не летает, однако старается держать себя в космической форме, он все время надеется полететь – не на Луну, так хоть просто еще раз в космос. Начальство опекало и требовало “поберечься” – а он все время сигнализировал, что хочет еще, что не собирается вести жизнь фарфорового сувенира, – и, раз не давали летать, часто ездил прыгать с парашютом. Есть истории о том, как он отрабатывал чрезвычайно сложные прыжки с приводнением в Феодосии. Есть о том, как в Киржаче Гагарин с Беляевым угодили под кинжальный ветер – и приземлились на лесосклад: “Стоит навес, а во дворе беспорядочной грудой навалены бревна. Беляев угодил в кучу бревен, а Гагарин приземлился на крышу, провалился по пояс. Оба чудом уцелели…”{16}. Рисковал все время, ему нравилось (не говоря о том, что гонял – по-настоящему, с авариями – на своем катере и своих автомобилях).

Довольно много времени съедала учеба в Академии Жуковского (с 1961 по 1968 год). Идея (судя по всему, каманинская; он сам там учился) дать космонавтам – слетавшим (Гагарину и Титову) и потенциальным – высшее образование оказалась очень удачной во всех отношениях. Во-первых, это было способом нагрузить членов первого отряда, которые и так часто болтались без дела – и могли начать морально разлагаться из-за постоянно откладываемых полетов. Во-вторых, таким образом увеличивалась конкурентоспособность космонавтов по сравнению с американскими астронавтами: у тех образовательный ценз изначально был выше – диплом инженера. В-третьих, они сами смогут постоять за себя в часто возникавших дискуссиях на тему “Нужен ли человек на борту военного космического корабля?”. В-четвертых, предполагалось, что следующее поколение космических аппаратов для осуществления полетов на Луну и Марс будет оснащено полноценными системами ручного управления – и космонавт не просто усядется в начиненную электроникой камеру и будет знать, на какие кнопки нажать в случае чего (как Гагарин и Титов), а понимать, по каким принципам все это работает.

Белоцерковский, преподаватель Гагарина, написавший о его обучении в академии целую книгу, транслирует напутствие Королева: “Покажите им, как тяжело быть в нашей «шкуре». Это очень важно. «Шкуру» космонавта они почувствовали, а «шкуру» главного конструктора нет. А им надо хорошо понимать трудности конструктора. Проблема-то одна, ее не разорвешь на части…”{17}. В любом случае государству выгоднее было инвестировать в дальнейшее образование людей с идеальным здоровьем – чем тренировать инженеров, которые в любой момент могли выйти из строя, не выдержав физических нагрузок.

Академия, конечно, была обязаловкой, то есть, по сути, косвенным налогом на право считаться космонавтом. Но несмотря на все издержки, связанные с обучением в сравнительно взрослом возрасте, космонавтам и самим было выгодно получить диплом инженера: академия повышала шансы попасть в космос – да и вообще высшее образование по тем временам автоматически поднимало их на более высокий уровень в социальной пирамиде.

Разумеется, космонавты – и Гагарин с Титовым в особенности – не были обычными студентами; ближайшей аналогией является обучение какого-нибудь принца Гарри в Сандхерсте. Преподаватели пытались делать вид, что ничего особенного не происходит, но, увидев в аудитории живого Гагарина, подходили к своему студенту за автографом. Самые строгие пытались держать марку, но в какой-то момент сдавались и они. Белоцерковский приводит впечатляющие подробности о профессоре А. А. Космодемьянском, который вел курс динамики полета. Сначала между космонавтами и лектором чувствовалась “какая-то отчужденность”, однако затем обоюдный интерес растопил лед – и между сторонами возникли не только формальные, но и человеческие – может быть, даже слишком человеческие – контакты. “В перерыве между занятиями, скажем, Аркадий Александрович с удовольствием щупал бицепсы Гагарина – они были просто стальными”{17}. Также возможности убедиться в хорошей физподготовке первого космонавта появились у преподавателей физики, астрономии, аэродинамики, высшей математики, английского языка и политэкономии.

“Космонавты поступили в академию без вступительных экзаменов. Поэтому у них не было того периода подготовки, когда поступающий освежает в памяти свои знания. Среднее образование и дипломы у них были, но вот такой подготовки они лишились. Из-за этого на первых порах слушатели-космонавты несколько уступали среднему слушателю академии по физико-математической подготовке. Это относилось ко всем без исключения, в том числе и к Юрию Гагарину. Поэтому оценки космонавтов на первой сессии были несколько ниже, чем в среднем по академии. Из-за этого пришлось несколько пересмотреть методику преподавания курсов, в том числе и математики”{17}. “Что касается Гагарина, то у него тоже вначале были пробелы в элементарной математике. Ho он их ликвидировал упорным трудом, причем добился успеха, пожалуй, даже быстрее других”{17}.

Все эти многочисленные “несколько” и “пожалуй” настораживают, однако Гагарину всегда хорошо давалась учеба, так что сомневаться в искренности Белоцерковского не приходится. Еще подробности: после какого-то экзамена, “узнав оценку, он выходит во двор к ожидающим с нетерпением товарищам и облегченно вздыхает. Затем, почесывая в затылке и умиротворенно улыбаясь, бросает:

– Да, нелегкая это работа – из болота тянуть бегемота”{17}.

Бегемота тянули медленно, по своему графику (например, они начали учиться осенью 1961-го, но экзамены за 1-й семестр 1-го курса сдавали только в начале зимы 1963-го).

“23 января (1962 года. – Л. Д.) собирал всех космонавтов, – пишет Каманин, – и советовался с ними об их дальнейшей учебе в академии. Все заявили, что совмещать занятия в академии с подготовкой к космическому полету невозможно; чрезмерно большая нагрузка может сказаться на их здоровье. Все высказались за то, чтобы космическую подготовку проводить в полном объеме, а академические занятия резко сократить – оставить лишь отдельные лекции, не сдавать зачеты и не защищать дипломный проект. Я настойчиво разъяснял им ошибочность их позиции. Через 2–3 года, когда у нас будут летавшие космонавты с высшим образованием (из нового набора), роль космонавтов, не имеющих высшего образования (из первого набора), будет более чем скромной. А командованию ВВС хотелось бы, чтобы из группы первых космонавтов выросли крупные руководители в области космонавтики. Я предложил простое и, на мой взгляд, единственно правильное решение: всех космонавтов (17 человек) разделить на две группы – «академическую» и «космическую». В 1962 году первая группа занимается только в академии, вторая – только космической подготовкой. В 1963 году группы поменяются местами, а начиная со второго курса (осень 1963 года), все будут заниматься только в академии (имеется в виду, что все уже слетают в космос по одному разу). Программу дальнейших полетов будут выполнять космонавты нового набора. Гагарин, Титов и другие космонавты, а также главком одобрили это предложение”{9}.

Осенью 1965 года студенты-космонавты начинают обсуждать возможные темы дипломных работ. Вряд ли для кого-то станет большим сюрпризом информация о том, что тема, которая интересовала Гагарина больше других, – это “Освоение Луны”.

Уже на следующий день после успешного полета майора Гагарина СССР дал понять, что следующей его целью является покорение Луны. Никому из руководителей государства даже не потребовалось заявлять об этом вслух, как Кеннеди, – к счастью, зарубежная аудитория была уже достаточно закошмарена, чтобы должным образом реагировать даже на косвенные намеки. Так, 13 апреля 1961 года в Париже, в Пале де Спорт, “«80 танцоров с Урала» исполнили перед тремя тысячами зрителей «танец искусственного спутника». Группа артистов, изображавших космическую ракету, кружилась вокруг солистки, на голове которой был водружен – внимание, тревога! – огромный желтый шар. Внезапно, – обеспокоенным тоном сообщает корреспондент L’Aurore, – от ракетной группы отделился человек, устремился к Луне и водрузил там советский флаг”{18}. В тот момент вера во всемогущество таинственного Главного Конструктора была настолько велика, что даже такого рода танцы – просто танцы – воспринимались как черная метка Америке. “Когда на заре космической эры корреспонденты спросили известного американского физика Тейлора: «Что увидят американцы, когда они посетят Луну?» – тот ответил, ни секунды не колеблясь: «Русского!»”{19} “Я не хочу засыпать при свете коммунистической луны”, – пожал плечами Линдон Джонсон в ответ “на обвинения ряда бизнесменов в слишком высокой стоимости новых программ «Джеминай» и «Аполлон»”{20}. Неунывающий Том Вулф – и тот хватается за голову: “Боже мой, это гораздо хуже, чем спутник: каждую ночь над головой проплывает серебристая луна, оккупированная русскими”[68]{20}.

Еще искреннее в скорый полет на Луну верили сами русские:

Это стихотворение было преподнесено от имени журналистов “гагаринского пула” Валентине Гагариной, отмечавшей день рождения в Афганистане, в очередном мужнином туре. Совсем недавно отлетал целые сутки Титов, скоро полетит Андриян Николаев; декабрь 1961 года был хорошим временем для тех, кто не сомневался: еще чуть-чуть – и на Луну будут вывозить на экскурсии всех желающих, как в Суздаль, допустим.

Это для людей XXI века Луна – константа, символ чего-то неизменного, повторяющегося, циклического; “висит себе и висит”. Люди 1960-х воспринимали Луну по-иному: как объект, требующий немедленного действия.

Луна была не “отдельно”, “там”, а – “тут”, в поле зрения; циферблатом, по которому бежала стрелка, отсчитывающая часы до будущего. Каждый день, не ведущий к Луне, воспринимался как потеря времени.

Собственно, эта “аллергия”, связанная с Луной, началась еще с середины 1950-х: с ней что-то не так, и пора бы ее, как говаривал Ленин, “пощупать штыком”; Луна была аналогом Польши, которая отделяла Советскую Россию от Германии, второго – и главного – очага мировой революции; далековато и сложно, но – надо рисковать. Чтобы попасть в коммунизм в 1980 году, нужно было “пройти” Луну.

Люди 1960-х были настолько “накручены” – научной фантастикой, медиа, самой демографией (очень много тинейджеров-беби-бумеров) – что чувствовали себя будто в изоляции; Земля, да, колыбель, но нельзя вечно жить в колыбели; это, как говорят футбольные комментаторы перед чемпионатом мира, как “выйти из группы” – надо делать обязательно.

Возможно, этот ажиотажный интерес объясняется еще и тем, что и сам СССР был своего рода “Луной” – отколовшимся от основной планеты телом, не слишком приспособленным для проживания – но по-своему красивым, экзотичным и, главное, выполняющим особую функцию: быть “первым островом на пути человечества в безбрежных океанах космоса” (П. Клушанцев).

Задним числом ясно, что это был самообман – но, по точной формулировке Виктора Пелевина, самый трогательный из всех национальных самообманов.

Соревнование с США – кто первый? – с самого начала приобретшее политическую окраску, теперь “домысливалось” как нечто вроде возвращения того, что изначально принадлежало Советскому Союзу по моральному праву. Луну следовало не просто “покорить”, но “от-воевать”; с Луной следовало “воссоединиться”; это база, выход в другие моря, “окно”; там – наша история, наши вымпелы; мы первыми сфотографировали “темную сторону”. Техническая сложность освоения Луны (раскрутить ее быстрее с помощью взрывов, чтобы быстрее менялись день и ночь, искусственно создать атмосферу и т. п.), не вполне понятная массам и намеренно ретушируемая экспертами, которые осознавали, что оптимизм продается лучше скепсиса, в 1960-е была “переосмыслена” таким образом, что заменилась в коллективном сознании некой иной, враждебной захватившей Луну культурой, столкновение с которой приведет к необходимости изменить ее, осуществить политический “терраформинг”. Луна представлялась чем-то вроде будущей шестнадцатой республики СССР, оставалось лишь “отвоевать” ее у капиталистов – как, собственно, в “Незнайке на Луне”, книге, которая написана и опубликована как раз в эти годы.

И кто лучше всех сможет справиться с этим – не “вообще”, а персонально?

Ну ясно же – кто.

Тот, кто уже покорил Луну – по крайней мере, в представлении поп-культуры. Тот, кто на протяжении нескольких лет был “лицом” советского лунного блефа – продолжавшегося почти до 1965-го.

Тот, кто сам был одержим Луной.

Луна была Святым Граалем, навязчивой идеей Гагарина.

Его страшно удручало, что во время своего полета он не видел ее; он жаловался на это, прибавляя, впрочем: “Но это не беда, посмотрю в следующий раз”. Она действовала на него магнетическим образом с юности – он к месту и не к месту поминал ее и мечтал о ней, как люди, всю жизнь промыкавшиеся по общежитиям, мечтают о собственной квартире. В Саратове, когда он только-только записался в аэроклуб и над ним принялись подшучивать приятели – не забудь, мол, как научишься, и нас прокатить, он угрожал им: “Подождите, я еще вас на Луну свожу!”{23} Когда он появлялся откуда-нибудь неожиданно, то на вопрос, откуда он взялся, он непременно отвечал: “С Луны”{24}.

Это выглядит выдумками некомпетентных биографов, однако, судя по многим косвенным признакам, ему действительно казалось, что он избран, предназначен для этой миссии. Убеждало его многое – и не только собственные предчувствия. Еще в 1954 году ему попался ноябрьский номер журнала “Знание – сила”, в котором был “фантастический” вкладыш – “№ 11 за 1974 год”, а там – рассказ кинорежиссера В. Журавлева “Как создавался фильм «Космический рейс»” – о консультациях Циолковского при съемках (тот сделал 30 чертежей нацеленного на Луну ракетоплана), “сообщение Академии наук СССР, и репортажи с борта корабля, и выступления ученых и членов экипажа о том, как готовился полет, и фотографии с краткими биографическими данными космонавтов, и описание траектории полета, и рисунки с изображением корабля”. Ирония в том, что главного конструктора и бортового инженера корабля “Луна–1” звали Ю. Н. Тамарин, он был 1934 года рождения и родом – из Смоленской области. Дальше, правда, редакция обрисовала в воздухе знак кавычек: “Мы признаемся, что… названные нами лица не существуют на самом деле, мы выдумали их в редакции, потому что не знаем еще фамилий будущих межпланетных путешественников, но мы не сомневаемся, что они уже родились и некоторые из них, возможно, будут держать в руках этот журнал. Безусловно, многие из наших читателей примут участие в постройке будущего межпланетного корабля, пошлют на Луну изделия своих рук. Желаем вам успеха в работе, передовики будущих десятилетий, надеемся, что вы приложите все усилия, чтобы подлинный, а не фантастический корабль отправился как можно скорее на Луну, а мы со своей стороны могли бы выпустить не фантастический, а подлинный отчет о первом межпланетном перелете”{25}.

Именно Луна – а не начальник ЦПК и не моральный кодекс строителя коммунизма – требовала от Гагарина праведной жизни и самоотречения; Луна была тем страховым полисом, который навсегда оградил бы его от обвинений в том, что свои 108 минут он “просто лежал”, “пассажиром”, в космосе. Луна была главным стимулом, который держал его в форме. Стимулом – и наглядной иллюстрацией фольклорных мудростей из серии “близок локоть, да не укусишь” и “видит око, да зуб неймет”.

Не то чтобы он как волк каждый вечер становился на четвереньки и выл на луну – но тем не менее делал все возможное, в хорошем смысле из кожи вон лез, чтобы поучаствовать в проекте “Луна”; прекрасно осознавая, конечно, что его шансы попасть на Луну в ближайшее десятилетие, на пике формы, минимальны: очередь из космонавтов, статус государственного пропагандиста, отсутствие инженерного образования, связанный с работой не вполне здоровый образ жизни – всё против него.

Гагарин был одержим Луной – и умел заражать этой одержимостью окружающих.

Уверенность в том, что “лунное будущее” – близко и достижимо, меняла психологию людей, заставляла их поступать иррационально. Задним числом возникает ощущение, что людям неинтересно было отвечать на простой вопрос – правда ли, что инвестиции в Луну окупятся? Может, лучше построить завод по производству майонеза или полупроводников? – Конечно, нет!

Вот Южная Корея – вкладывала в 1970-е не в космос, а в полупроводники – и теперь там Samsung; и вероятность того, что в какой-то момент корейцы сами будут летать в космос чаще, чем те, кто годами допытывается, кто именно просверлил дыру в обшивке МКС, довольно высока. Может, всем было бы лучше, если бы Гагарин вместо подготовки к полетам на “Союзе” занимался рекламой полупроводников и поисками инвестиций? – Нет.

В 1965 году выходит полудокументальный-полувыдуманный фильм Павла Клушанцева “Луна” – компендиум и квинтэссенция иллюзий “гагаринского поколения”, по которой понятно, почему мобилизовать энтузиазм масс было легко, а прислушаться к рациональным доводам – сложно. В фильме, очень наглядном и заразительном, объясняется, что такое Луна для человечества – и как именно человек обустроит ее в самые ближайшие годы. Поскольку на Луне человеку грозит опасное излучение, придется делать глубинные взрывы, создавать полости – а в них строить подземные жилища. “Человек внедрится в толщу Луны – как семя в почву. Потом поднимется – как поднимается упругий росток и начнет наступление на лунную целину”. “Кладовая сокровищ”, Луна наверняка обеспечит человека полезными ископаемыми: нефть, может быть, золото, самоцветы, залежи льда. Луна даст космонавтике новые возможности: можно разгонять ракеты горизонтально, атмосферы ведь нет, “лунные города должны быть прекрасны. Человек станет на Луне крепко. <…> наступит такое время, когда по Луне засеменят ножки ребенка… Первый человек, родившийся на Луне… С него начнется новое поколение людей – жителей Солнечной системы. Сколько мы увидим прекрасного! Будет ли все это? Будет. Будет! Как говорит Циолковский – сначала робко, а затем завоюет все околосолнечное пространство… Счастливого тебе пути, человек!”.

В принципе, Луна досягаема: после того как 12 апреля 1961 года стало ясно, что человек может находиться в космосе, никакого совсем уж непреодолимого препятствия не было. Это чисто инженерная задача – сконструировать летательный аппарат, который сможет осуществить мягкую посадку и затем снова взлететь с поверхности Луны. Задача, требовавшая, однако, миллиардов довольно дорогих рублей.

Министерство обороны, которому надо было бодаться с американцами на Земле, не понимало, в чем состоит оборонное – то есть военное – значение Луны. Некоторые советские военные полагали, что Луна – идеальный командный пункт, не подверженный ядерным ударам: нет атмосферы – значит, и взрыв атомной бомбы неэффективен, одна яркая вспышка и излучение. Однако все это было только предположениями, а уж тратить оборонные бюджеты на межпланетные путешествия казалось дурью и прожектерством. Гагарин понимал, что перспективы – есть, но доказать ничего не мог. Луна была очень-очень близко – и очень-очень далеко. Лиса и виноград.

Между тем официально от идеи покорения Луны никто не отказывался, так что между 1961 и 1966 годами СССР, называя вещи своими именами, блефовал. Танцы были, песни про “заправлены в планшеты космические карты” – тоже были, даже глобус Луны у Гагарина в кабинете стоял, а вот никакой конкретной лунной пилотируемой программы не было – что позволило астроному-шпиону Ловеллу сделать заявление, что, по существу, США ведут гонку за Луну с самими собой – и СССР в ней не участвует.

Когда эйфория кончилась и стало ясно, что американцы по всем параметрам выходят вперед в гонке (военное ведомство США под предлогом мифической лунной угрозы выкачивало из налогоплательщиков деньги и вливало их в свои предприятия), – “за Луну” взялись с несколько даже комической серьезностью. Проект покорения Луны в общих чертах (то есть, по сути, в сознании Королева) существовал уже с конца 1950-х; однако теперь был разработан план более-менее конкретный, с бюджетами и прописанными программами подготовки пилотов. Для потенциальных участников лунных экспедиций были организованы занятия в Московском планетарии, которые посещали не только космонавты, но и высшие чины из Министерства обороны (главком ВВС Вершинин, маршал Руденко), желавшие понять, во что, собственно, им предлагается вбухивать баснословные средства. Специалисты по Луне излагали все, что им на сегодняшний день известно об этом теле. Слушатели лекций почесывали себе затылки: “Мне лунная поверхность, – замечает чувствительный к «литературе» генерал Каманин, – представляется в виде слегка затвердевшего мха”{9}.

Наиболее продуманный план подготовки экспедиции на Луну – с конкретными экипажами, с программой тренировок – был принят лишь в начале 1966-го и рассчитан на два с половиной года. Тропинку во мху предполагалось протоптать в три приема. Сначала – облет (шесть – восемь кораблей; не одновременно, конечно). Затем – высадка лунохода, который должен был обследовать места прилунения корабля с космонавтами. Наконец, настоящее вторжение: корабль с людьми. Состав группы космонавтов, которых должны готовить по программе облета Луны, постоянно меняется; в нее обязательно хотели включить людей от ОКБ. Гагарин должен был стать командиром одного из экипажей.

В 1968 году, за две недели до гибели Гагарина, была утверждена новая, “рассчитанная на 2,5 года программа подготовки космонавтов для экспедиции на Луну. Фактически уже с января этого года мы начали готовить по этой программе 18 космонавтов”{9}. “По программе облета Луны конкретные экипажи проходили интенсивную подготовку. Выезжали даже в Сомали для визуального изучения созвездия Южный Крест и других особенностей небосвода Южного полушария, которые нельзя наблюдать в Москве”{26}. Однако, даже если и так, все это по сути означало, что “первые полеты лунного корабля по орбите вокруг Земли могут состояться во второй половине” 1969 года, “а экспедиция на Луну – не раньше 1970–1971 годов”{9}.

Общераспространенным является мнение – его охотно поддерживали преемники Королева, Мишин, а затем и Глушко, – будто бы в последние годы своей жизни Королев сбился с пути, зашел в тупик и продолжал экспериментировать с созданием огромной лунной ракеты Н1 лишь в силу своего упрямства, хотя на самом деле понимал, что проект обречен на неудачу. В чрезвычайно любопытной книге “Марсианский проект Королева”{26} утверждается, однако, что Королев вовсе не был одержим Луной и что он вовсе не спекся на лунной гонке: его мечтой был Марс, а сама Луна интересовала его лишь постольку-поскольку, как промежуточная стадия; и именно поэтому он не форсировал лунную программу между 1961 и 1965 годами.

Понимал ли все это Гагарин и насколько утешительной была для него надежда, что в 1974-м кто-то – может быть, и он – полетит на Марс (в 1966-м уже и дизайн вымпелов придумали, и посадили четверых моряков в подводный контейнер на глубину 200 метров, чтобы те мариновались там четыре месяца и выясняли, насколько важна проблема психологической совместимости при путешествиях в герметичных кораблях на дальние расстояния), трудно сказать. Теоретически у него был шанс поучаствовать в еще одном многообещающем мероприятии – облете Солнца: Королев планировал его как важный промежуточный этап, между лунным и марсианским. Разумеется, мы и так летаем вокруг Солнца – но Королев собирался лететь по гелиоцентрической орбите, отличающейся от земной, скорее всего, в другую сторону. Все это было очень интересно, но, скорее всего, Гагарин все-таки рассчитывал именно на Луну – и готов был лететь туда на чем угодно, хоть на метле{9}, и на каких угодно условиях – даже в один конец[69].

Хотя важнейшим пунктом в дипломной теме “Освоение Луны” предполагалось сделать “Оборонное значение освоения Луны” – и именно в этом аспекте рассматривать автоматические устройства, обитаемые корабли облета, корабли и средства для прилунения и возвращения на Землю, тему не поддержал маршал Руденко, испытывавший сильные сомнения в том, что проект “Луна” будет реализован. Гагарину предложили на выбор три дипломные темы: “Орбитальный самолет-разведчик”, “Орбитальный самолет-перехватчик” и “Космический корабль для нанесения ударов по объектам на Земле”{9}.

О том, насколько серьезным было обучение в академии, можно понять по выступлению Гагарина на защите диплома, которое можно использовать как мантру, вводящую в гипнотический транс{17}: “Была выбрана аэродинамическая схема летательного аппарата и произведено исследование его аэродинамических характеристик. Прежде всего рассчитаны статические характеристики данного аппарата. В принятой методике летательный аппарат заменяется крылом сложной формы в плане, которое, в свою очередь, заменяется вихревой поверхностью. Она представляет собой определенное количество косых подковообразных вихрей. Граничные условия удовлетворяются в расчетных точках. Затем по теореме Жуковского «в малом» находится распределенная нагрузка, действующая на крыло. А потом – суммарные характеристики. Результаты теоретических расчетов, которые проводились на электронно-вычислительной машине БЭСМ–2М, представлены на двух графиках. В качестве примера построены зависимости подъемной силы и момента по углу атаки…” (и это мы еще не дошли до “момента демпфирования по угловой скорости и по изменению положения центра тяжести”).

Нравы в академии были строгими, но космонавтам – особенно выпускникам – позволялись некоторые послабления. На празднование по случаю защиты диплома Гагарин приносит зажаренного целиком кабанчика.

Логика поступков Гагарина была задана ситуацией, а ситуация была такая: космос, точнее, пилотируемые космические полеты находились в ведении Министерства обороны, где сидели трезвые военные, которое не слишком верили в их практические перспективы. Логика подсказывала, что после одноразовых “Востоков”, “Восходов” и “Союзов” следовало попробовать создать многоразовый космический корабль типа “Шаттла” и “Бурана”, только поменьше, одно-двухместный. Но логика у всех заинтересованных сторон была своя – и со всеми приходилось бодаться. С министром обороны маршалом Малиновским – чтобы министерство заказывало космические аппараты; с его преемником Гречко – чтобы начинали создавать многоразовый космический корабль (Гречко прочел их доклад и, “назвав предложение фантастикой, потребовал от космонавтов оставить эту затею и «заниматься делом»”{28}); с ОКБ, которое выступало за дальнейшую автоматизацию и не верило в возможности дремучих летчиков, которые едва-едва могут освоить устройство космических приборов, – чтобы поверили в будущее пилотируемой космонавтики; с инженерами из бюро Челомея, которые требовали строить не корабли, а орбитальную станцию “Алмаз”…

У хорошо сведущего в бюрократических тонкостях Каманина был свой план того, как вернуть стратегическую инициативу и оказаться на Луне первыми: “…убрать Малиновского, передать космонавтику от Крылова к Вершинину <то есть чтобы космонавтику курировал не ракетчик, главком ракетных войск стратегического назначения, а непосредственно ВВС> и допустить космонавтов к руководству космическими делами”{9}.

Чего Гагарину не хватает – так это реального Проекта: еще одного полета – просто по орбите, на Луну, вокруг Солнца или на Марс, и вот на этой “тяге в небо” как раз и фокусируются с удовольствием все мемуаристы. О чем они редко упоминают – так это об одном простом обстоятельстве: среди желающих был не один Гагарин, и по большому счету у него появлялся шанс слетать во второй раз года после 1970-го.

Осенью 1965-го Гагарин начинает готовиться к полету по программе космического корабля типа “Союз” – гораздо более сложного, чем “Востоки” и “Восходы”. Осенью же слетавшие космонавты вместе с Каманиным подают Брежневу – напрямую, через голову командующего ВВС, маршала обороны и даже чересчур увлеченного автоматикой главного конструктора – челобитную, смысл которой в том, что: а) мало летаем; б) государство, ссылаясь на то, что нет средств, не заказывает пилотируемые корабли, за весь 1965-й слетал один “Восход”; в) американцы за тот же период времени запустили уже два “Джеминая” и планируют еще два до конца года. То есть: мы отстаем; вы не на том экономите; скорее дайте денег.

Затея ничем не кончилась – напрямую, из рук в руки, письмо передать не удалось, посреднические инстанции сочувствовали и обнадеживали – да-да, очень важно, будем обсуждать в ЦК; однако тем дело и кончилось. Каманин ворчит: “Никто даже не побеседовал с космонавтами по содержанию письма. Полнейшее равнодушие наших руководителей к космосу можно объяснить только растерянностью и боязнью разворошить серию наших провалов”.

Гагарин будет пытаться встретиться с Брежневым все дальнейшие годы – однако безрезультатно (что и породит конспирологические теории о якобы существовавшей взаимной неприязни Брежнева и Гагарина; последний якобы однажды, на каком-то кремлевском банкете, выплеснул первому в лицо не то рюмку водки, не то бокал шампанского; все это не более чем фольклор).

На самом деле, в 1965 году – и на бумаге – все было далеко не так плохо. На начало 1966-го планы СССР по пилотируемым полетам выглядели следующим образом. “На 1966 год намечается 9 пилотируемых полетов: 4 – на «Восходах» и 5 – на «Союзах». В 1967 году планируется выполнить 14 полетов, в 1968-м – 21 полет, в 1969-м – 14 полетов и в 1970 году – около 20. В общем, за пятилетку предстоит совершить около 80 полетов многоместных кораблей (по два-три космонавта на борту)”{9}.

Однако из-за трагической смерти Королева и последовавшей еще через полтора года гибели космонавта Комарова космическая машина СССР стала пробуксовывать. По вине промышленности – по настоятельной просьбе главного конструктора – по соображениям элементарной безопасности – сами поставьте галочку в более подходящем пункте, полеты все время откладывались; никто не хотел брать на себя ответственность. Главное достоинство Королева, по общему мнению, состояло именно в решительности; что и зафиксировано в знаменитом анекдоте о лунном грунте[70].

Страшная гибель Комарова (“Было трудно разобрать, где голова, где руки и ноги. По-видимому, Комаров погиб во время удара корабля о землю, а пожар превратил его тело в небольшой обгорелый комок размером 30 на 80 сантиметров”{9}) оказалась для Гагарина и его окружения еще больнее оттого, что гибель эта задним числом выглядела предсказуемой. Кто разрешил “пилотируемый пуск, имея до этого подряд три аварийных беспилотных?”{4}. Это может показаться непоследовательным, однако космонавты пытались не только подгонять начальство, но и притормаживать. Так, есть сведения, что весной 1967-го космонавты передают Брежневу секретное письмо о недоработках планируемого к запуску корабля нового типа “Союз” – с целью предотвратить заведомо неудачный запуск; и эта подача также не была отыграна, и через несколько недель полет первого “Союза” с человеком на борту закончился катастрофой – там действительно были недоработки; космонавты не паниковали.

Гагарин был дублером Комарова; то есть если бы Комаров, понимая, что, скорее всего, погибнет – а он это понимал (про обстоятельства того полета вообще следовало бы написать отдельную книгу; эта история слишком напоминает детектив, потому что запуск “Союза” можно квалифицировать как преднамеренное убийство), отказался лететь на верную смерть, то в ракету пришлось бы лезть Гагарину; именно он 23 апреля ехал с ним в автобусе, в скафандре, с чемоданом, экипированный по полной программе, он поднимался с Комаровым в лифте на верхнюю площадку фермы обслуживания и оставался у корабля до закрытия люка. Комаров мог помотать головой в любую минуту – однако стиснул зубы и полез внутрь; погиб – и Гагарин остался жив.

Вообще, в смысле космической карьеры Гагарина послеполетное семилетие очевидно разделяется на две части – до смерти Королева и после. До – эйфория: СССР удерживает инициативу в космосе, обещает строить космические города, выводит человека в открытый космос; Королев планирует что-то невероятное, не то что на Луну – на Марс полет; никто не погиб; и даже если дела складываются не лучшим образом для самих летчиков-космонавтов, в самой космонавтике кризиса нет, рост продолжается.

После – очевидный кризис; черная полоса. Погибает Комаров. Гагарин, к счастью, не увидел, как Армстронг топчет – попирает! – Луну, но уже в 1967-м стали появляться серьезные опасения проиграть лунную гонку; возможно, тогда уж лучше сразу объявить о плане покорения Марса? И хотя официально проект будет закрыт только в 1972-м (“Сколько Советский Союз потратил на лунную программу, неизвестно и поныне. Преемники Королева считают, что к моменту прекращения работ в январе 1973 года затраты составили 3,6 миллиарда рублей”{31}), мало кто верил, что Мишин или Глушко – генеральные конструкторы, преемники Королева, всерьез надеются на успех, а не просто стравливают пар чересчур ретивых сотрудников.

Гагарин не утрачивает способности магнетически воздействовать на публику, однако времена уже несколько не его, он “хромая утка”, его мнение можно игнорировать. Брежнев вместо Хрущева, Мишин вместо Королева; другой тип бюрократии, другой тип инженерной элиты. Мир вокруг Гагарина теряет пластичность первых дней творения, подмораживается. Звездный по-прежнему похож на город будущего, и гагаринские приятели по прошлой жизни возвращаются оттуда, что называется, с выпученными глазами (“Как в коммунизме побывал”{32}) – но и с ним уже все более-менее понятно: это скорее гетто для военной элиты, чем колония пионеров на другой планете. У Гагарина возникает ощущение, что начальство приняло принципиальное решение о недопущении его в космос. “Обстановка сложная. Меня хотят оттереть”[71], – записывает он в своем дневнике, цитаты из которого приводит жена{33}.

Многие упоминают о том, что Гагарин в конце жизни выглядит уставшим, измотанным, задерганным. “Рассказывают, что он ходил с глубоко надвинутой на лицо шляпой, чтобы не узнавали прохожие”{34}. Его начинают раздражать журналисты – которые боялись упоминать о каких-либо аспектах космических полетов, связанных с риском, и поэтому превратили космонавтов в кретинов, от которых требуется всего лишь согласие за здорово живешь получить звезду Героя Советского Союза. То, что один из героев сгорел заживо, – кого это волнует, об этом ведь не трубят с утра до вечера, как об успешных запусках. Их, журналистов, не собирают ведь – как Каманин космонавтов – и не показывают останки: вот “что случилось с вашим товарищем, чтобы вы четко представляли себе, что может случиться с вами. Если после этого кто-то захочет уйти – отпустим”{6}. Гагарин проговаривается в интервью “Комсомолке” в мае 1967-го: “…ваши, может быть, чересчур бодрые репортажи о нашей работе способствовали тому, что космические полеты воспринимались некоторыми как заведомо счастливый и легкий путь к славе”.

Спадает эйфория не только у самих космонавтов и ракетчиков, но и у посторонних наблюдателей. Злее становится фольклор (“пошатались, поволынили, ни хруна не сделали, еле сели” – намеки на космические одиссеи космонавтов Шаталова, Волынова, Хрунова, Елисеева), откровенно ерническим – тон диссидентов[72].

* * *

Связь между Гагариным и Луной кажется сейчас, мягко говоря, неочевидной:

У Гагарина – своя история, которая сводится к 12 апреля 1961 года.

У Луны – своя, которая сводится к 20 июля 1969 года. На самом деле, мы экстраполируем на прошлое сегодняшние представления, тогда как в действительности на протяжении 1960-х, до гибели Гагарина, эти две линии были тесно связаны в коллективном сознании.

Гагарина в середине 1960-х воспринимали не столько как первого “человека на борту”, сколько в качестве будущего – причем “вот-вот” – “человека на Луне”.

Предположение автора этой книги состоит в том, что именно гибель Гагарина предопределила не вполне объяснимый выход СССР из лунной гонки. Широко распространенный – и намеренно тиражируемый – аргумент о том, что “бессмысленно лететь на Луну после американцев”, не выглядит убедительным: а зачем тогда, к примеру, американцы стали запускать свой спутник после советского? Зачем вообще, спрашивается, играть в футбол после первого гола?

Ясно, что у СССР на протяжении долгого времени не было лишних средств на полноценное участие в этой гонке: страна и так играла против Запада на многих фронтах одновременно; недешевое удовольствие. При этом заявить – после успешной реализации программы пилотируемых полетов в космос – об “отказе от Луны” было немыслимо. На протяжении нескольких лет ответом СССР на щекочущее самолюбие, но трудноисполнимое требование общественного мнения “ввести войска на Луну” было не принятие лунной программы, а – жесткое использование коммуникативных способностей Гагарина, которому приказано было принять на себя репутационные риски, связанные с распространением заведомо ложной информации. Поскольку компетентные органы не хотели и не могли сказать ничего определенного на этот счет, именно Гагарин – публичное лицо советского космоса номер один – взял на себя блеф (и подвергся таким образом “плановой амортизации”).

Вот-вот полетим, я сам готов в любой момент, ученые вот только малость медлят, но уже скоро, недолго осталось – примерно это он произносил начиная с апреля 1961-го и дальше. Правда это была или нет, но в “народном сознании” Гагарин не воспринимался как одноразовый космонавт – наоборот, судя по вопросам, которые ему постоянно задавали, именно его воспринимали как главного претендента на Луну; ну а кто еще лучше-то. Именно он “начал это дело” – и должен был продолжить – покорить и освоить; это “его проект”.

Возможно, именно осознание того, что надежды масс в этом направлении спроецированы именно на Гагарина, как раз и заставило гагаринское начальство все же предоставить ему место в лунной программе, вовлечь его в подготовку, наряду с другими космонавтами. (Хотя, разумеется, прежде всего это сам Гагарин сделал все, чтобы его желание участвовать было замечено.)

Гибель Гагарина оказалась убийственной для самого лунного проекта. Не просто – “нападающий выбыл из строя”, но скамейка запасных у нас длинная. Длинная, да; но Гагарин – “не все”, механически заменить его кем-то еще оказалось невозможно.

Гагарин, со своим “человеческим лицом”, гарантировал, что Луна будет освоена не автоматом, а человеком.

Не просто изучена – но гуманизирована, “очеловечена”.

Гагарин был ключевым звеном моста между Землей и Луной; моста, который, в техническом плане, предполагалось, почти построен – а вот “психологически” еще нет. Чтобы попасть на Луну – по-настоящему – нужно измениться, стать новым лучшим человеком (возможно, “высшей коммунистической расы”; неочевидно), перепрыгнуть через самих себя.

Биография Гагарина – история не только отдельного человека, но целого народа, который расслышал ленинский лозунг 1917-го через трубу Циолковского: “Луна – крестьянам!” – и произвел на свет существо, способное к бесконечному саморазвитию: того, кто позволил познать силу, накопившуюся в революционной буре.

Луна должна была быть освоена человеком – не абстрактным, а именно Гагариным.

27 марта 1968 года на лунных надеждах – и революционном проекте Советов – был поставлен крест.

Без Гагарина ХХ век закончился совсем не так, как мог бы – с ним.

Когда Гагарин погиб, Луна перестала источать очарование и притягательность: большой камень в космосе, вот и все. Лунная Гонка – соревнование, чьему космонавту удастся совершить чудо, превратилась в аукцион, демонстрирующий, у кого больше денег – который и закончился самым предсказуемым образом.

Эта смерть – означала переход на новую стратегию – стратегию отказа СССР от пилотируемых полетов на Луну и изменение отношения людей к космосу.

О том, насколько силен оказался невроз, вызванный подавленной травмой от поражения в битве за Луну, остается только догадываться.

Мы не воспринимаем сейчас Луну как “Площадь Гагарина” – и у нас как не было, так и нет особых рациональных причин лететь туда сейчас.

Утрачен и политический смысл: какое уж тут “воссоединение с Луной”, когда даже и соседям-то мы не смогли объяснить, почему так долго прожили вместе.

Космос воспринимается уже не столько как статья национальной гордости, сколько как товар в нагрузку, вмененный населению налог, который не больно-то и хотелось платить. Советская власть плохо, неартистично воспользовалась кредитом доверия, который получила на завоевании космоса. Энтузиазм, поначалу искренний, перерождается в заорганизованный[73].

Резонансных, по-настоящему трогающих душу обывателей событий, связанных с космосом, становится все меньше, а курьезов – все больше.

* * *

Странным образом, 27 марта 1968 года на имя Гагарина в Звездный городок приходит письмо “от одной из американских нотариальных контор”. “В письме сообщалось, что созданное в США акционерное общество готово рассмотреть просьбу мистера Гагарина в случае, если он захочет приобрести земельный участок на Луне. Разумеется, ему, как первому космонавту, предоставляются льготы”. В те времена еще не было привычки сразу выбрасывать спам в корзину, поэтому офицер, распечатавший письмо, предложил тут же позвонить Гагарину и рассказать ему об этом предложении – “пусть посмеется”{38}. Он не знал, что к этому моменту Гагарин был уже мертв.