О серьезности намерений командования отобранные в первый отряд летчики могли судить по двум признакам: во-первых, их начальником стал генерал Каманин, живое божество из советского героического пантеона; во-вторых, в начале марта 1960 года их, простых лейтенантов, повели знакомиться к маршалу ВВС Вершинину. Затевалось что-то ОЧЕНЬ КРУПНОЕ – и настолько секретное, что лучше всего было просто прикусить язык и не задавать лишних вопросов: в космос так в космос, по ходу тренировок всё объяснят.

В массовом сознании предполетная подготовка космонавтов обычно ассоциируется с вращением на центрифуге; недаром даже Джеймс Бонд в одной из серий едва не гибнет внутри этого аппарата – умение справляться с космическими перегрузками считалось sine qua non[22] для джентльмена 1960-х годов. Гагарина, естественно, тоже крутили; однако по яркости негативных впечатлений моделирование перегрузок далеко уступало другим испытаниям. Два, судя по величинам информационных всплесков, главных и наиболее длительных стресса – это месячная парашютная подготовка и десятидневное пребывание в сурдокамере. Это только кажется, что раз Гагарин и так был летчиком, то несколько лишних прыжков с парашютом стали для него лишь дополнительным удовольствием.

На самом деле общеизвестно, что летчики – которым иногда приходится катапультироваться и, чтобы не терять форму, совершать раз в год тренировочные прыжки – покидают свою кабину в воздухе крайне неохотно (если вы когда-нибудь шагали из летящего самолета в дыру-колодец, наполненный звенящей пустотой, то знаете, что это обходится психике не так уж дешево). И уж конечно в тот момент, когда они соглашались стать потенциальными космонавтами, их никто не предупреждал, что придется совершить 40 сложных прыжков – в том числе затяжных, ночных и с приводнением; что будут и нераскрывшиеся основные парашюты, и чудом не совершившиеся приземления на ЛЭП, и сломанные ноги, и затенения куполов… Разумеется, однажды подписавшись на участие в парашютной программе, дальше соскочить было невозможно – не струсишь же перед товарищами. Приходилось стискивать зубы и выпрыгивать – сколько потребуется.

Крайне изматывающей, и психологически, и физиологически, – несмотря на бодрые доклады в автобиографии – была отсидка в сурдокамере. Зачем их туда законопачивали? Затем, что, если корабль выйдет на нерасчетную траекторию и не удастся затормозить его, пилоту придется летать 10–15 суток внутри, по сути, консервной банки – и надо было хоть как-то подготовить его к этой, далеко не чисто гипотетической, проблеме. Сурдокамера была не только трудным аттракционом; отделенная от внешнего мира посредством сложных механизмов и, в случае экстремальных ситуаций, трудноразблокируемая, она представляла собой еще и опасное предприятие – хотя бы потому, что вероятность погибнуть в ней, как оказалось, составляла 1 к 20.

По существу, сурдокамера была не чем иным, как психологической пыткой.

Непонятно, невероятно, с какой стати взрослый, 26-летний, уже сформировавшийся, семейный человек без принуждения позволяет истязать себя на протяжении многих месяцев, больше года. Есть простое объяснение: во-первых, Гагарин был мужчиной, и ему предлагали пройти интересный обряд инициации; во-вторых, его брали “на слабо”. Это достойное объяснение – однако, каким бы маскулинным вы ни были, если вам предложат просто “на слабо” выдержать перегрузку 12 g, совершить ночной затяжной прыжок с высоты 11 километров и просидеть пару недель в помещении размером с ящик из-под холодильника, вы, скорее всего, предпочтете провести время как-нибудь еще.

Почему же он – согласился? Чтобы понять, что происходило в голове у Гагарина после того, как его выдернули из Луостари, попытаемся очертить горизонт ожиданий его и других молодых людей, которых отобрали “на опыты”. Сейчас, когда границы космоса давно пройдены человеком, можно прибегнуть к такому аналогу. Представьте, что вас отобрали в группу людей, которым предстоит осуществить первое в истории человечества путешествие во времени. Перспектива очень странная; ясно, что никакой гарантии – ни успешного протекания эксперимента, ни возвращения – никто вам дать не может. Тем не менее вы, скорее всего, во-первых, представляете, что вас ждет в случае успеха (и обложка журнала “Time” – это самое скромное предположение); во-вторых, вам чертовски интересно – вы читали про это множество книг, видели кучу фильмов, вы смотрели в детстве “Гостью из будущего” – так неужели вы откажетесь залезть в машину времени? Да нет, конечно. Как бы счастливо ни складывалась ваша жизнь, какими бы мизерными ни были шансы на успех, каким бы благоразумным, рассудительным и даже трусливым вы ни были, есть такие вещи, от которых глупо отказываться – даже если они смертельно опасны.

Так что Гагарин, несомненно, осознавал, что он выиграл в лотерее – и несмотря на то, что у него была семья, которую он подвергал риску остаться без кормильца; что, простаивая без полетов, он терял с таким трудом добытую летчицкую квалификацию; что очень велика была вероятность отчисления из отряда за малейшую провинность или “отсева” из-за внезапно проявившегося несоответствия по медицинским параметрам; несмотря на крайне непрочный социальный статус (никакой страховки, ни психологической, ни финансовой, не предусматривалось – в случае чего ему просто пришлось бы отправиться восвояси за полярный круг дослуживать в полк, где за время его отсутствия коллеги продолжали делать карьеру, а он потратил время зря); несмотря на новую беременность жены; несмотря на чередование воодушевляющих и нервирующих известий о запусках ракет, которые то летят хорошо и куда надо, то летят плохо и взрываются; несмотря на все это – игра стоила свеч.

Это была скорее беготня вокруг стульев под музыку, длившаяся целый год; и то, что стулья иногда убирали, а иногда нет, без поддающейся прогнозированию закономерности, вряд ли могло служить утешением. Сами будущие космонавты потеряли за этот год много сил и нервов[23], но зато и приобрели достаточно привилегий. Их осознанно, намеренно не только тестировали и “объезжали”, но еще и “гуртовали” – и, скрепив их совместно пройденными испытаниями, сколотили из них уникальную социальную ячейку – первый отряд, который, как ни крути, был аналогом самых славных институций.

По сути они были советские рыцари Круглого стола – ну или королевские мушкетеры – или джедаи из “Звездных войн”; суть аналогии ясна. Соответственно, они имели право пользоваться, абсолютно заслуженно, преимуществами и благами этого статуса. Если СССР был хоть сколько-нибудь патерналистским государством – то окончательно отобранным членам первого отряда удалось ощутить на себе эту отеческую заботу на 200 процентов. Они испытывали много приятных чувств: социальной защищенности, причастности к элитному братству, причастности к кругу посвященных в государственную военную тайну. Уже в 1960-м, до полета, их позвали на трибуну мавзолея в праздник 7 Ноября: выше некуда. После того как инициация была пройдена, можно было не сомневаться, что если они будут соблюдать условия контракта, то и государство обойдется с ними по-честному.

События неполных двух лет – начиная с осени 1959 года и до весны 1961-го – описаны полнее, чем какие-либо другие в жизни Гагарина (разумеется, тоже с гигантскими лакунами). Ничего удивительного: хотя Гагарин еще не был тогда поп-идолом, он все время находился не просто на виду, но под контролем – обвешанный датчиками. По существу, это была жизнь-за-стеклом; за ним наблюдают: начальство отряда космонавтов, врачи, лаборанты, жена, инженеры – коллеги Королева, ракетчики, конкуренты/товарищи по отряду – уцелевшие и сошедшие с дистанции, отдельные инструкторы, журналисты (в этом смысле очень ценен опубликованный недавно дневник журналистки Т. Апенченко, которой позволено было присутствовать во время испытаний первого отряда – чтобы потом написать “повесть”; повесть вышла, однако шанс свой она не использовала и советским Томом Вулфом не стала, хотя некоторые нюансы происходящего ухватила очень живо), инструкторы по специальным дисциплинам, обслуживающий персонал, случайные знакомые.

Вся эта информация до поры до времени была доступна лишь для внутреннего использования. Задним числом американские источники подтрунивают над завесой секретности, которая якобы очевидным образом свидетельствует о низменном, неспортивном характере советской программы и открыто-соревновательном, высоко-романтическом – американской. Да, NASA еще в 1959 году, осознав, что космонавтика – это запасной театр военных действий, а астронавты – группа воинов-поединщиков эпохи холодной войны{40}, показало “международной общественности группу из семи отобранных опытных летчиков-испытателей”{11} и развернуло широкую информационную кампанию, представляя “«великолепную семерку» как «right stuff» – лучшее американской нации, сияющих знаменосцев американской цивилизации. На устремленных к победе космических парней (Space-Boys) был возложен нимб прототипов нового человеческого вида и создателей будущего”{11}.

У СССР тоже были парни, которые собирались “искать путь во Вселенную”, – но ни в какой “Огонек”, “Лайф” или “Пари матч” их не сдавали. СССР приходилось отказываться от свободного рынка информации и принимать протекционистские меры – но не потому, что это был Мордор, населенный подлыми орками, а потому, что денег было намного меньше, а задачу требовалось выполнить ту же самую – и шанса, если что, еще раз все начать заново не было. И если бы имена будущих космонавтов и тех, кто готовил их полеты – Королева, Келдыша, Глушко, Тихонравова, Чертока, Пилюгина, Феоктистова и т. д., – широко рекламировались в печати – то где гарантия, что ЦРУ, чьи финансовые возможности были практически безграничны, не пошло бы по кратчайшему пути достижения цели?

Осознавая, что обладают колоссальным потенциалом популярности – они ведь знали о том, что творится в Америке с их коллегами из конкурирующей фирмы, участниками проекта “Меркурий”, – члены первого отряда испытывали странное, труднопередаваемое ощущение: их распирало от внутреннего превосходства. Они (и особенно Гагарин, выигравший поул-позишн) понимали, что они не такие, как все, что еще чуть-чуть – и плотина прорвется; по-видимому, это наполняло их жизнь особенной силой. Гагарин в конце 1960-го сам был как ракета, заправленная топливом и готовая лететь: и даже не важно, как там она полетит, – уже сам вид ее был невероятно величественным. Оставалось только показать ее по телевизору.

Или не по телевизору. На ютьюбе есть запись – трехминутный документальный фильм под названием “Аварийная работа с изделием 8 К 64. 24 октября 1960 г.”. Там показан взрыв этого самого изделия – ракеты – на старте, взрыв, случившийся меньше чем за полгода до 12 апреля, взрыв, при котором погибли 74 человека, в том числе один маршал, Неделин. Гагарин этот фильм видел и прекрасно понимал: где 74, там и еще один – никто и не заметит; информация о неудаче будет скрыта – и никто даже не узнает о подвиге, разве что через полвека в Сети вывесят еще один ролик. Далеко не у любого хватит куража дать согласие оказаться даже не рядом с точно такой же ракетой – а, по существу, внутри ее.

Можно сколько угодно сегодня скептически пожимать плечами – а, “космонавты”, подумаешь, но надо понимать, что члены первого отряда космонавтов, даже неслетавшие, – как пилоты, выступающие в “Формуле–1”: среди них есть такие, которые годами не поднимаются на подиум, которых вечно все обгоняют на круг, однако, даже и так, эти “плохие” гонщики – все равно самые быстрые люди на планете, выигрывавшие, чтобы попасть в эту элиту, десятки и сотни соревнований.

Гагарин прошел – добровольно – в 1960 году такие испытания, что говорить, будто он всего лишь более сложный по сравнению с собакой или крысой организм, который, ну да, слетал, запихнули в капсулу, куда ж деваться, – нечестно. Каким бы деревенским простаком он кому-то ни казался, он был сообразительнее, выносливее, храбрее многих, многих и многих. И именно поэтому он оказался внутри “Востока” – а не “случайно”.

Что до официального назначения его “номером один”, то многие полагают, будто Гагарин получил этот статус уже в момент, когда снял ботинки перед входом в макет корабля – после чего его и “заметил” Королев. Это не так.

Момент принять решение, кто первый, а кто запасной – Гагарин или Титов? – наступил лишь дня за три дня до полета, и сделать это должен был Каманин, чтобы затем формально предложить кандидата Госкомиссии.

Он его и принял – несмотря на то, что Титов даже по весу подходил для полета лучше: “корабль Гагарина вместе с командиром весил 4725 килограммов”, тогда как верхняя норма была 4700, и поэтому легкий Титов был уместнее. Но вот тут уже, действительно, включился Королев и приказал оставить Гагарина: в случае чего, сказал он, “можно снять некоторую контролирующую аппаратуру, которая в самом полете никакого участия не принимает”{10}. Вряд ли это было так уж просто – потому что вес корабля и так снижали всеми правдами и неправдами: ровно поэтому “Восток”, на самом деле, даже не был шаром – с его “лба” срезали 100 мм теплозащиты{86}.

Сам Гагарин, чьи отношения с Титовым не всегда были безоблачными, впоследствии на каверзные вопросы – а как вышло, что ты первый, а не Титов? – отвечал, что подготовлены они были одинаково, да только вот – “нервы подвели товарища!”{6}.

Ярослав Голованов обнаруживает в логике “окончательного выбора” целый букет этнополитических нюансов: “Оба космонавта были русскими. Но Гагарин из Гжатска, со Смоленщины – исконной российской земли, а Титов – с Алтая. Алтай тоже, конечно, не Никарагуа, но все же нет в нем тех исторических корней, которые есть в Смоленщине. И почему у первого космонавта, русского человека, нерусское имя: Герман? Отец любил Пушкина и назвал сына в честь героя «Пиковой дамы»? То, что любил Пушкина, это хорошо, но ведь не станешь всем объяснять, кто такой был Герман, а если человек вообще не читал «Пиковую даму»? Юрий – лучше. Понятнее. Оба паренька деревенские. Но то, что Гагарин учился в ремесленном училище на формовщика-литейщика и закончил школу рабочей молодежи, как бы приобщало его к рабочему классу. Гагарин олицетворял союз серпа и молота. Даже то обстоятельство, что у Юры были две дочки, а маленький сынок Германа умер вскоре после рождения и детей тогда у него не было, тоже было отмечено мандатной комиссией”{10}.

По-майклгладуэлловски реконструируя ход мыслей Каманина и Королева, Голованов приходит к неожиданному озарению: “Гагарин не являлся ярко выраженным лидером” – и выиграл чемпионат не по победам на отдельных гонках, а по сумме очков, за счет не лучших, но стабильно хороших результатов. “Волынов был ведущим парашютистом, Быковский лучше других перенес испытания в сурдобарокамере, Николаев – на центрифуге, Шонин – в термокамере. Отмечались успехи Комарова в изучении техники, Варламова в точных науках. Беляев являл собой пример опытного и справедливого командира. Карташов был отличным охотником, Леонов лучше всех рисовал, Попович – пел, Варламов – играл на гитаре, Рафиков – жарил шашлыки. Что делал лучше всех Гагарин? Этот вопрос заставлял моих собеседников задуматься. Хорошо играл в баскетбол. Но и Филатьев хорошо играл в баскетбол. Отсутствие некоего главенствующего преимущества может показаться недостатком, но оно было как раз огромным достоинством Гагарина. Очень точно об этом сказал Алексей Леонов: «Он никогда и никому не бросался в глаза, но не заметить его было нельзя». Дело не в том, что он не был первым, а в том, что он никогда не был последним, а чаще всего – второй”{10}.

Однако если К. Феоктистов называет Гагарина “сереньким”: “провинциальный мальчишка, в общем”, “особого интеллекта-то у него не было на тот момент”{75}, то проницательный Ярослав Голованов, наблюдавший за Гагариным много лет, настаивает, что о Гагарине–“середнячке” говорить не приходится – потому что тот обладал рядом качеств, которых ни у кого другого не было. “Я встречался с ним несколько лет, наблюдал его в разных ситуациях и считаю, что главным его достоинством был ум. Именно ум, а не образованность – эти понятия часто путают. Гагарин был от природы умным человеком. Приходилось читать о нем как об этаком рубахе-парне: что в голове, то и на языке, – искренность которого почти граничит с инфантильностью. Это неправда. Если хотите, Гагарин был совсем не так прост, как кажется. Когда надо, он скажет, а когда надо – промолчит. Однако не было случая, чтобы его молчание могло принести какой-то вред другим, поставить человека не то что под удар, а просто в невыгодное положение. Быковский сказал как-то, пусть грубовато, но точно: «Юра был себе на уме, но без подлянки». Это был высокопорядочный, честный человек, обладавший особой природной интеллигентностью, которая, кстати, не столь уж редко встречается у простых и даже вовсе не образованных людей, особенно в русских деревнях”{10}.

* * *

В 1959 году наши медики отобрали в частях ВВС около двухсот кандидатов. Теперь их надо было вызывать в Москву на медицинскую комиссию. Центральный госпиталь ВВС в Сокольниках сразу обследовать, причем тщательно обследовать, такую массу народа не мог, поэтому летчиков вызывали партиями по 20 человек{10}.

…Они прибывали в госпиталь с октября до конца декабря 1959 года (например, Г. С. Титов появился здесь 3 октября, Ю. А. Гагарин – 24 октября, а, скажем, Г. С. Шонин – только 30 декабря). Поэтому комиссия завершила свою работу и подвела окончательные итоги лишь в начале 1960 года. В итоге этого отбора был сформирован первый отряд советских космонавтов в составе 20 человек{2}.

Павел Попович:

В отдельном флигельке, на первом этаже была палата, мы еще называли ее палата лордов{3}.

Герман Титов:

– Будем знакомы, Юра! – И он протянул мне руку. Чуть сдвинутая фуражка придавала его юному лицу выражение какого-то озорного мальчишества.

– Герман, – отвечаю я и крепко пожимаю руку своему новому товарищу. “Станем ли мы друзьями?” – мелькает в сознании.

А Юра сдвигает фуражку на затылок, – я вижу чистый без единой морщинки лоб, – таинственно озирается по сторонам и, сощурившись, говорит полушепотом:

– Есть идея…

Не понимая его толком, я удивленно взглянул на Юру, а он, наклонясь ко мне, прошептал: “Бросаем авиацию и подаемся в писатели. – А потом добавил: – Псевдоним я уже придумал… – И тут он громко и весело воскликнул: – Юрий Герман…”{77}

11 января 1960 года в Министерстве обороны СССР вышла совершенно секретная директива ГШ ВВС № 321141 “О формировании в/ч 26266 и группы ВВС № 1”. Так были зашифрованы будущий Центр подготовки космонавтов (ЦПК ВВС) и первый отряд космонавтов{6}.

Весной в жизни молодых летчиков произошло событие чрезвычайной важности: 7 марта их принял сам главнокомандующий ВВС, Главный маршал авиации Константин Андреевич Вершинин. Надо быть молодым военным летчиком, который считает своего комэска наместником Бога на земле, чтобы понять, что это для них значило: беседовать с главкомом! Сидели, как зайчики, прижав ушки и поедая начальство глазами. Вершинин был ласков, приветлив, поздравил с новым назначением, пожелал успехов{10}.

Николай Каманин:

…И об отважной шестерке космонавтов. Я познакомился с ними месяцев десять тому назад в кабинете Вершинина, когда Главком впервые принимал группу космонавтов{9}.

Клаус Гества (немецкий историк космоса):

Континуитет истории воздухоплавания и космонавтики, мост между героическими деяниями Великой Отечественной и триумфальными достижениями холодной войны олицетворял генерал Н. П. Каманин, известный летчик-герой 1930-х годов и увенчанный наградами военный командир. С начала 1960-х он был ответствен за отбор и подготовку космонавтов и в этой должности превратился в публичную фигуру{11}.

Утром 11 марта <1960> Гагарины и Шонин улетали к новому месту службы, в Москву. Хотя Валя плохо переносила воздушные путешествия, но на этот раз и она согласилась на полет, понимая, что всякие опоздания для Юрия исключены. Столица встретила будущих покорителей космоса сдержанно, даже буднично, в спешке. Временно их разместили в небольшом двухэтажном особняке армейской спортивной базы на территории Центрального аэродрома имени Фрунзе. Первой, 10 марта, в нем поселилась семья Поповичей, Павел и Марина с дочкой Наташей{8}.

Павел Попович:

Не было никаких удобств, стульев. Только солдатские койки. А на полу расстелены газеты с надписями: стол, стул, ногами не вставать. Позже генерал-лейтенанту Василию Яковлевичу Клокову, замполиту начальника Института авиационно-космической медицины, удалось убедить чиновников в Моссовете, что мы – будущие космонавты и нуждаемся в более достойном жилье, нежели полуразрушенные бараки. И нам выделили каждому по комнате{3}.

Гагарины получили маленькую комнатку на первом этаже, почти без мебели. Две кровати, стол, два стула, солдатская тумбочка, бывалый шкаф для одежды. Женатые, но без детей, и холостяки разместились на втором этаже. Размещение получилось, как у новобранцев. Но все же женщины и тут сказали свое веское слово. Вскоре на коммунальной кухне уже что-то варилось и жарилось для вечернего коллективного обеда… Так начала складываться “космическая команда” на Ленинградском проспекте в столице.

Утром 14 марта, в воскресенье, на небольшом автобусе приехал полковник Карпов и разом увез всю мужскую половину. Для космических новобранцев в это воскресенье началась новая жизнь. По Ярославскому шоссе автобус доставил их на территорию будущего Центра подготовки, где в двухэтажном особняке обосновались его управление, учебные аудитории и столовая. Полковник Карпов объявил о порядке занятий на первую неделю и предоставил слово генерал-лейтенанту Каманину{8}.

Он <Каманин> так и сказал:

– Не за горами то время, когда люди полетят на Марс и на Венеру, и на многие другие планеты. Мы должны сейчас уже начинать готовить этих людей!

На Марс и на Венеру! Уже сейчас готовить!{14}

Николай Каманин:

Вот уже пятые сутки мы все время вместе. Я провожу с ними занятия, мы вместе занимаемся спортом, едим за одним столом, играем в шахматы, смотрим кино. Все они доверчиво и с уважением относятся ко мне, а я начинаю подмечать их сугубо индивидуальные черты и интересы. Вчера, например, когда мы все после ужина пошли в кино, Титов попросил разрешения не идти с нами, а почитать Пушкина – оказывается, он увлекается поэзией и много читает. Попович, Николаев, Быковский и Нелюбов прилично играют в шахматы, иногда садятся и за преферанс. Юра Гагарин безразличен к картам и шахматам, но увлекается спортом, не оставляет без внимания остроумного анекдота или веселой шутки{9}.

Объем тренировок будущих космонавтов… так, например, за одну тренировку по тяжелой атлетике каждый из моей группы поднимал в среднем от 5 до 8 тонн. Годовая кроссовая подготовка составляла в сумме 300–400 километров плюс 500 километров лыжной. За одно занятие по плаванию ребята преодолевали 1500–2000 метров. Количество прыжков в воду на одном уроке колебалось от 50 до 70, в зависимости от того, с чего они выполнялись – с трамплина или вышки. …Когда мне впервые довелось увидеть Юрия Алексеевича в спортивном зале, то я, откровенно, по-доброму позавидовал ему. Небольшого роста, коренастый, быстрый и отлично координированный, он бросался в глаза{15}.

– Фигура атлета.

Гагарин смеялся в ответ, отшучивался:

– Стараемся, действуем, как умеем{16}.

Как ни странно, но занятия боксом скорее вредны для будущего пилота. Наблюдения показали, что у курсантов авиационных училищ, начавших заниматься боксом, появляются на первых порах обучения серьезные недостатки в управлении самолетом из-за излишней резкости движений. Дело в том, что во время занятий боксом спортсмен, хотя и должен реагировать быстро, само движение всегда совершает в полную силу. И конечно, если пилот будет дергать рычаги управления тоже на “всю мощь”, то из этого ничего хорошего не получится. В спортивных же играх, особенно в коллективных, воспитывается точное взаимодействие с партнером, развивается чувство соразмерности движений{17}.

Марина Попович:

Слово “космонавт” тогда вслух еще не произносилось. Мы, жены, знали лишь о том, что наши мужья летчики-испытатели{18}.

В апреле 1960 года в Энгельсскую дивизию дальней авиации, где находилось подразделение НИИ ВВС имени Чкалова, прибыла необычная группа курсантов. Очень скоро лица большинства из них стали известны всему миру. Но вряд ли сейчас знали бы мы многое об этом периоде жизни первого отряда космонавтов, если бы не начальник парашютно-десантной службы военной части в Энгельсе майор Максимов. Очень скоро “секрет” пребывания в Энгельсе первого отряда космонавтов был раскрыт. В летном городке новых курсантов окрестили “лунатиками”. Ходили слухи, что таинственную группу готовят к полету на Луну. Постоянно закрепленного за отрядом космонавтов самолета не было. Использовали то старенький Ли–2, то вертолет Ми–4. А чаще всего летали на “аннушке” – Ан–2{20}.

Все космонавты знали, как воспользоваться парашютом в случае чего. Ю. А. Гагарин, например, имел до этого пять парашютных прыжков. Зачем им нужны еще прыжки? Но когда главный тренер познакомил их с программой парашютной подготовки, все летчики ахнули. Оказывается, это будут не просто парашютные прыжки, а настоящие парашютные полеты с различной высоты, при различном направлении и силе ветра, с посадками не только на землю, но и на воду… Будут прыжки с задержкой раскрытия парашюта от 10 до 50 секунд. Это же мастерская норма! Никто не собирался готовить их в мастера спорта СССР, но чтобы научиться скользить в воздухе, делать виражи, управлять парашютом, приземляться на выгодном участке земли, уметь держаться на воде, надо каждому получить звание инструктора парашютного спорта{21}.

Алексей Леонов:

В эти работы с парашютом мы вкладывали уже несколько другой смысл: а именно как тренировка человека к действиям в экстремальных условиях, вот как это нами толковалось{22}.

Дело в том, что психологи (в особенности те, которые сами любят прыгать с парашютом) считают, что парашютная подготовка развивает многие необходимые космонавту качества – мужество, способность действовать в состоянии стресса и многие другие.

Тренировались с трамплинов и двух вышек разной высоты. Парашютные рамки были закреплены на тросах – космонавт катился на них до самой земли, ноги вместе, носки чуть вогнуты.

– Бывало, орешь через электромегафон: ноги! Чтоб не болтал ими, а держал как надо{23}.

Он <инструктор Никитин> учил их приземляться и приводняться, приговаривая при этом вполне серьезно: “Желающих могу проинструктировать, как прилуняться и примарсианиваться”. Какой-нибудь остряк тут же подхватывал:

– A привенериваться можете научить?

– Это вы отлично умеете и без меня, – отвечал Никитин{24}.

– Первые дни ребята ходили подавленные, чувствовалось: прыжки в их душах эйфории не вызывают, – вспоминал Максимов. – И Гагарин стал шутить реже. Поначалу он мне не понравился – раздражали его постоянные шуточки, подначки[24]. Я думал: посмотрим, как ты будешь хохмить в воздухе, когда прыжки начнутся. Последнюю свою шуточку он выдал еще до начала прыжков. Занятия проходили на парашютной вышке. Прыгать с нее – одно расстройство. По правилам прыгаешь солдатиком: сгибаешь ноги в коленях, отталкиваешься – и вниз. Но вся штука в том, что оттолкнуться нет сил. Юра по этому поводу рассказал юмористическую историю, услышанную от Сафронова – командира своего звена в Саратовском аэроклубе. Тот мальчишкой оказался однажды в Горьком в городском парке, куда пришел легендарный летчик Чкалов, гостивший у родственников. Дружок Сафронова, племянник Чкалова, тянул дядюшку на популярный в те годы аттракцион – парашютную вышку. Чкалову, видно, было неловко отказываться, и он вместе с подростками взобрался на площадку, подошел к перилам. Ребята смотрели на него, разинув рот, ждали, что первый летчик страны покажет класс. Чкалов же вместо этого оборачивается к ним и заявляет: “Ну что, братцы, вы тут попрыгайте, а я пока вниз пойду, пивка попью”.

– Вот и я предлагаю последовать примеру Валерия Павловича, – с серьезной миной заявил Гагарин.

Тем не менее на следующий день он первым забрался на вышку{20}.

Запомнил Максимов одно из первых занятий. Он объяснял тогда устройство и укладку совершенно нового парашюта. Минут через 20 к нему подходит старший лейтенант Гагарин и просит самостоятельно уложить парашют на завтрашний прыжок. Следом за ним подходит старший лейтенант Леонов и тоже просит самостоятельно уложить парашют. Максимов рассердился: только что объяснил, а они уже все поняли. Позвал укладчика и сказал ему, чтобы он “погонял” этих двух храбрецов, а если не справятся, то назавтра отстранить их от прыжков. Через некоторое время укладчик доложил, что парашюты они уложили правильно{21}.

Антонина Васильевна Булавина (бывшая старшая медсестра профилактория летчиков):

Звали мы их лунатиками, потому что у них был особый распорядок дня. Днем учились, ночью иногда отрабатывали высотные прыжки, спали не вовремя{25}.

Прыжки производились днем и ночью с самолетов Ан–2, Ли–2 и Ил–14 и с вертолета Ми–4 в/ч 62648 на летное поле № 1 или полигон “Гурьяново”. По информации директора Энгельсского музея дальней авиации С. А. Воронова, Гагарин был единственным из отряда, кто совершил ночной затяжной прыжок с высоты 11 километров с самолета Ту–16{25}.

Валентина Васильевна Платонова (работала официанткой в летной столовой):

Из-за прыжков они иногда приходили ужинать очень поздно, порой еле волочили ноги. Были как выжатый лимон. Ели, как правило, молча. Иногда позволяли себе по чуть-чуть коньяку. …Гагарин был хороший, простой, но какой-то слишком правильный, даже закрепощенный. Как будто знал, что первым полетит в космос, и боялся сделать малейшую ошибку{25}.

Есть сведения, будто Никитин настоял, чтобы в программу парашютной подготовки первого отряда космонавтов не включали катапультирование. Они пока что не были к этому подготовлены, в том числе психологически{26}.

Никитин выделял еще Гагарина, Леонова и Шонина, но и у всех других за эти полтора месяца набралось несколько десятков прыжков разной сложности. Они уже освоились в небе и научились подчинять себе парашют, если попадали в критические ситуации. Так, Аникеев победил глубокий штопор, Заикин не испугался длительного затенения купола, Титов не сробел, когда у него не раскрылся основной парашют. Никитин оказался прав: ребята действительно сплотились в один дружный коллектив. Вчера еще незнакомые, там, в степи под Энгельсом, они объединились единым делом, открыли в себе естественное желание помогать друг другу, научились сопереживать, – подружились. Тогда космонавты не знали еще, что сам факт полета в космос очень скоро разделит их маленький мир и, даже оставаясь друзьями, они будут жить как бы в разных измерениях, не знали, что час этого раздела стремительно приближается{10}.

Как ни суровы были испытания и тренировки, космонавты чувствовали себя отлично, жили дружно и весело, и если что и волновало их, то только мысль: а когда же старт? И естественным было желание увидеть тех, кто создавал ракету-носитель, двигатели, сам корабль, систему управления. Космонавты то и дело слышали: “Главный приказал”, “СП требует”, “Глушко ждет…”, “Глушко говорит…”. Но кто они? Как бы узнать тех, кто руководил созданием ракетно-космической системы и мощных двигателей?{27}

Космонавты вернулись с парашютных тренировок. Прошло буквально несколько дней, а на занятия, которые возобновились в здании Института авиационной медицины, приехал невысокий плотный человек лет пятидесяти{10}.

По тому, как все забегали вокруг него, как “сопровождали”, космонавты сразу поняли, что это большой начальник. Но почему он в штатском?! <…> Расспрашивал мало, но очень внимательно разглядывал. Потом быстро уехал. “Это Королев!” – сказал вечером Карпов “по секрету”. Так состоялась их первая встреча{10}.

Полковник Кириллов:

Меня действительно поразила вся его фигура: мощная, сильная. Крупная голова, широкие надвисшие плечи, из-за чего руки казались длиннее обыкновенного. Слегка кривоватые ноги с узким тазом и почти шарообразная голова с залысинами, крючковатый нос. В общем, он бросался в глаза сразу, как говорят криминалисты, был создан из особых примет. Я подумал, черт побери, это – Король, самый настоящий Король{29}.

Не только по своей манере, но и внешне Королев походил на Жукова <…> такой же невысокий, крепко сбитый, безжалостно-бескомпромиссный в достижении поставленной цели{30}.

1 мая 1960 года космонавты услышали о полете над территорией Советского Союза американского летчика-шпиона Пауэрса, которого сбили советской ракетой{21}.

Соединенные Штаты подозревали, что в районе Байконура Советы построили огромный ракетный полигон… Летом 1957 года самолеты-шпионы У–2 доставили первые высотные фотографии развивающегося космодрома… Летевший в мае 1960 года над советской территорией на самолете-шпионе У–2 Фрэнк Пауэрс был сбит во время попытки получить фотографии комплекса Байконур{30}.

Константин Феоктистов:

К весне 1960 года космический корабль стал реальностью. Конечно, пока он был беспилотным, без системы обеспечения жизнедеятельности. Первый запуск состоялся 15 мая. Сажать на Землю этот корабль задачей не ставилось, на нем и защиты тепловой не было. Но программу спуска предполагалось отработать вплоть до сгорания его в плотных слоях атмосферы. Вышел корабль на орбиту отлично и летал хорошо, передавая на Землю нужную телеметрию в течение четырех дней. Запустили по радио программу спуска, включился тормозной двигатель, но корабль, вместо того чтобы пойти на снижение, ушел на более высокую орбиту{32}. Предстояли испытания в невесомости. В мае 1960 года начались ознакомительно-тренировочные полеты на самолете УТИ-МиГ–15 (воспроизводилась кратковременная невесомость). <…> Космонавтам нужно было выполнить три полета по параболическим траекториям. В первом полете они знакомились с состоянием невесомости, отрабатывали ведение радиопереговоров. Во втором – изучались координация движений, острота зрения, возможность приема пищи. В третьем – регистрировались физиологические параметры. Результаты каждого полета тщательно анализировали медики. Для изучения заданных усилий в условиях невесомости использовался специальный дозиметр. Левой рукой Гагарин держал его на уровне глаз, а большим пальцем правой руки нажимал на рычаг, создавая мышечное усилие в 750 г. Результаты фиксировала специальная кинокамера. Проводились и пробы письма. Гагарин писал имя, фамилию, дату полета, показывающие, что кратковременное пребывание в состоянии невесомости не влияет на почерк космонавта, закрепленного в кресле. За три параболических полета Гагарин получил оценку “отлично”{33}.

А за Борисом Волыновым, от усердия едва не сломавшим динамометр, – <закрепилась> кличка Слон{34}.

Герман Титов однажды рассказал мне такой случай. Когда первую группу космонавтов готовили на “Соколе” в Москве, врачи в качестве эксперимента тайно подбросили вечером в пищу препарат, от которого у группы (20 человек) головы разболелись. И утром стали ждать: кто признается в недомогании? Ни один не рискнул, боясь дисквалификации по здоровью. И вдруг… “Сегодня работать не могу, плохо себя чувствую” – это был Гагарин. Медики переглянулись, оценив поступок Юры. В тот день всех освободили от занятий…{80}

Мне рассказывал один из кандидатов в космонавты, что главным пугалом считался КУК – концентратор ускорения Кориолиса; проверка вестибулярного аппарата. Как и в той, первоначальной, гагаринской группе, отсев был сразу чрезвычайно велик – из двенадцати остались… двое. Но уж у этих-то вестибулярный аппарат оказался первоклассным, особенно у моего рассказчика. И если его товарищ все-таки иногда “выдавал харч” после положенного кружения, то он держался бойко{37}.

И все эти испытания ужасно противные. Но противнейшее из противных – вращение на кресле Барани (в просторечии “кориолис”). Это кресло изобрел Роберт Барани, выдающийся отоларинголог XIX века. С виду совершенно безобидно: небольшое такое кресло (скорее стул), только железное, покрашенное белой краской. И стоит не на четырех ножках на полу, а на одной массивной ноге, на которой и вращается. Сзади прикреплена штанга, за которую доктор вращает кресло. Тебя сажают в кресло, подлокотники “застегивают” железной рейкой (не вывалишься, если что) и – поехали!

Исследование проводилось по такой схеме: минута вращения – минута отдыха, во время вращения испытуемый медленно опускает и поднимает голову, и в соответствии с теоремой Кориолиса от сложения поступательного и вращательного движений возникает кориолисово ускорение (которое и выводит тебя из строя). Нужно выдержать пятнадцать вращений, а тошнота возникает уже на пятом, да еще какая-то особенно противная. Невзирая на это, доктору, проводящему исследования, нужно отвечать, что чувствуешь себя хорошо. <…> Были и такие испытания, которые поначалу вызывали у нас усмешку и к которым мы относились с некоторым пренебрежением. Заходишь в кабинет – висят качели, симпатичная медсестра предлагает сесть и начинает тебя раскачивать. Тебе приятно, ты смеешься, шутишь, кокетничаешь с сестрой. Проходят 10, 15, 20 минут – тебе уже не до смеха, какие там комплименты! Начинаешь глазами искать то ведро, которое скромненько стоит в углу и ждет своего “звездного часа”. <…> Ну и еще одно испытание, которое тоже начинается с ухмылочки, но завершается, как правило, уползанием на четвереньках в прямом и переносном смысле этого слова. Заходишь в кабинет, и симпатичная сестра нежно привязывает тебя к столу. Молча лежишь 20, 30, 40 минут, час, и потом вдруг стол опрокидывается на 45 градусов и ты оказываешься вниз головой и продолжаешь лежать еще долго-долго! Почему-то считалось: пройти эти испытания – значит побывать в “гестапо”{38}.

Казалось бы, что особенного может пилот почувствовать на вибростенде?! Садишься в кресло, которое начинает вибрировать – почти как в самолете в минуты перед стартом, когда уже заработал двигатель. Но у некоторых начинались боль и тошнота. А вибростенд неистово дребезжал, дрожал. И так сильно, что у Юры зyб на зуб не попадал. Казалось, вот-вот мясо начнет отслаиваться от костей{34}.

Был еще один стенд – оптокинетический раздражитель, в просторечии барабан – круглая такая палаточка, внутри кресло на неустойчивой опоре (на трех резиновых подушках, надутых воздухом), стенки внутри расчерчены наклонными черно-белыми полосами. Тебя сажают в кресло, дверь закрывают, и барабан начинает вращаться. Возникает иллюзия, что барабан стоит на месте, а вращаешься ты, и твоя задача сохранить равновесие – не качаться слишком сильно и тем более не упасть (вместе с креслом!). Испытания идут с записью физиологических функций, тренировки – без записи.

Как любил говаривать Герман Титов, хочешь жить – умей вертеться!{23}

Перед вращением <на центрифуге> надо настроиться на ритм дыхания, рекомендованный врачами. Начинает работать карусель. Перегрузки вдавливают тело в кресло. Дышать становится все тяжелее. Перегрузка шесть, это значит вес тела возрос в шесть раз. Ни ноги, ни руки не поднять. Перегрузка растет, начинают слезиться глаза. Чугунная тяжесть наваливается на грудь, на голову, на все тело. Следить надо и за крестом, который расположен прямо перед глазами… Толстые пересекающиеся линии, как только они начнут расплываться, следует немедленно сообщить врачу, и перегрузку снимут{18}.

13 декабря 1960 года.

…Первым на двенадцать “же”[25] пошел Юрка. Я волновалась, когда его вращали, и все тоже волновались. Герка в шутку прятался за вибростенд. Когда закончили вращение, все бросились к креслу. Юрка был такой же, как после предыдущих испытаний. Но когда он встал с кресла, мне показалось, что чувствует Юрка себя неважно. Был какой-то неразговорчивый и быстро ушел. Гера после вращения был веселее. Это заметил и Григорий Федулович, который так и считает, что Гера в этот раз перенес испытание лучше. Можно, конечно, объяснить почему: все-таки Юрка шел на неизвестное, а Гера шел по проторенной дорожке{14}.

Но все же режим физических тренировок на перегрузки при старте и возвращении был крайне избыточен и беспощаден. Живых людей сознательно подводили к границе между жизнью и смертью{6}.

А врачи в перерывах между испытаниями пытливо заглядывали в глаза и участливо спрашивали: “Как здоровье? На что жалуетесь? Не жмет ли сердечко?” Да если бы и жало, то разве нашелся хотя бы один, кто поверил в искренность врачей? Не зря Юрий Гагарин, Алексей Леонов и Виктор Горбатко подняли бунт на корабле во время проведения бесконечных проверок состояния их здоровья: им не нравились неизвестность и длительность повторяющихся без конца самых трудных и мучительно переносимых тестов, особенно постепенно повышающиеся нагрузки на центрифуге, которую они люто возненавидели. Летчики не любили как центрифугу, так и врачей, но притворялись, что любят их{12}.

Том Вулф (“Нужная вещь”):

В результате все летучие жокеи начинали считать врачей своими естественными врагами. Отправиться на прием к врачу было невыгодным делом. Пилот мог либо сам справиться со своей бедой, либо капитулировать в приемной доктора. Выйти из строя по медицинским причинам не было унизительным. И, тем не менее, это было унижение – ведь это значило, что у тебя больше нет одного не поддающегося определению и очень существенного качества, которое могло утратиться в любой момент{40}.

16 июня <1960>. В этот день первичная партийная организация рассмотрела заявление Юрия Алексеевича Гагарина, в котором он просил принять его в члены КПСС… Хочу быть активным членом КПСС!{41}.

Юрий Гагарин:

Домой приходил усталый, ног под собой не чуял. Понянчусь с дочкой, присяду и начинаю клевать носом. Жена беспокоится, допытывается: что, мол, с тобой? И вынудила-таки сказать:

– Собираюсь в космос… Готовь чемодан с бельишком… Валя восприняла это как шутку, но вопросов больше не задавала{42}.

28 июля <1960> – новый старт. На борту корабля собачки Чайка и Лисичка. Через 30 секунд полета взорвалась камера сгорания двигателя. Ракета упала в степи. Животные погибли{44}.

28 июля. Подошла очередь Гагарина на эксперимент в сурдокамере{41}.

В полной изоляции от внешнего мира находится будущий космонавт. Десять суток предстоит ему пробыть одному{45}.

Место проведения – барокамера[26], которая находилась в старом здании, которое сотрудники ГНИИИ АиКМ называли “Мавританией”. В этом здании была гостиница “Мавритания”, в которой, как описано в романе Л. Н. Толстого “Воскресение”, Катюша Маслова как будто отравила купца. Здание действительно было старинной постройки, барокамера установлена в большом помещении (возможно, это была “зала”) с высокими сводчатыми потолками{46}.

Сурдокамера – довольно большое и сложное сооружение, с очень толстыми звуконепроницаемыми стенами… По своему оборудованию и назначению сурдокамера очень похожа на “башни молчания”, которые в свое время были построены в Колтушах по идее И. П. Павлова… “Башни молчания” широко использовались для исследований слуха и органов чувств, а затем и для исследований высшей нервной деятельности человека{17}.

Для наблюдения за будущим космонавтом установлены специальные телевизионные и киносъемочные камеры, кроме того, обслуживающий персонал и научные работники могут видеть испытуемого через специальные смотровые люки. <…>

Чего только в этой толщине не заложено, чтобы в камеру не проник звук! В стенках спрятана целая лаборатория. Она будет стеречь тишину. Снаружи камера похожа на рубку корабля, который готовится к отплытию. Здесь даже иллюминаторы. Но они не пропускают дневного света. Освещение там только внутреннее. Камера изолирована от всего: от звука, от света, от внешнего мира. Даже атмосфера у нее будет своя{47}.

Почти две недели находился он в абсолютной изоляции. Для Валюши это была его очередная “служебная командировка”. Юрий составил для себя четкий распорядок, в котором главным была работа. Он читал Ефремова, рисовал звездное небо, записывал свои размышления о характере предстоящего полета{8}.

Борис Волынов:

Представьте: небольшая металлическая барокамера. Все заставлено банками, склянками, едой… Стоит кресло авиационное. Спинку отбрасываешь для сна – и встать уже невозможно, нет места для ног. Когда спинка вертикально, можно “развлекаться” – зарядку делать, бегать, прыгать. Но на одном месте{49}.

Виктор Горбатко:

Особенность тут в том, что меня слышат, а я – совершенно нет. То есть мы готовились на случай, когда в полете нет связи с Землей, на случай одиночества. В первых полетах, когда летали по одному, было очень важно знать, насколько человек готов к этому моменту, когда связь с Землей прервется и, кроме молчаливого космоса, рядом никого нет{1}.

Юрий Гагарин:

Отрезан от всего мира. Ни звука, ни шороха. Никакого движения воздуха. Ничего. Никто с тобой не говорит. Время от времени, по определенному расписанию, ты должен производить радиопередачу. Но связь эта – односторонняя. Передаешь радиограмму – и не знаешь, принята она или нет{42}.

По сигналу ведущего врача в сурдокамере погас свет. И тотчас послышался не то шелест, похожий на движение змеи, не то скребущие звуки, словно что-то грызла крыса. Потом глухо и страшно что-то ухнуло. Раздались стоны и вопли, от которых даже у меня, человека, сидевшего в светлой лаборатории и знавшего, что идет эксперимент, побежали мурашки по спине. В то же мгновение врачи включили зычные ревуны, способные оглушить и разъярить любого человека. В камере забегали алые, синие и зеленые лучи. Огненные вспышки, слепящие молнии в сочетании с ревом и шипением могли свести с ума любого{27}.

…Вырабатывается способность плодотворно работать и не прерывать свою деятельность даже при помехах. В качестве помех используются музыкальные ритмы, внезапные слуховые раздражения (сирена, джаз, трещотки и т. п.), световые воздействия (яркие вспышки). Это напоминает испытания героев народных сказок и мифов, идущих к заветной цели. На своем пути они встречают всевозможные преграды и препятствия, слышат голоса, видят вспышки огней, узнают образы близких людей, пытающихся отклонить их от верного пути. Человек в сурдокамере, как герой сказок, не дает отвлечь себя от стоящей перед ним задачи, выполняет ее несмотря ни на что{17}.

С Поповичем повторили тот же эксперимент: погас свет, в сурдокамере что-то зашипело, захрюкало и засвистело. Потом заметались жуткие лучи, ударили в набат невидимые колокола. В те секунды, когда слепящие лучи метались по камере, высвечивая то лицо космонавта, то приборы, то кресло, то стены, мы увидели широко раскрытые глаза Поповича – он хохотал, от удовольствия размахивая руками, и даже прыгал. “Во дают! – кричал он. – Во дают!”{27}

Гагарину “в полете” был задан “перевернутый” распорядок дня: днем он должен был спать, а ночью нести вахту. Юрий быстро перестроился: он без труда освоил новый рабочий ритм. Надо работать – он четко проводил методики, был организован и дисциплинирован. Наступал отдых – Юрий ложился, быстро засыпал, сон был глубоким, спокойным. Просыпался в точно назначенное время и сразу приступал к делу. Во время пребывания в СБК–48 он ежедневно вел дневник и вносил в него необходимые записи: параметры микроклимата объекта (температура, влажность), показатели межэлектродного сопротивления перед регистрацией электрофизиологических параметров; личные впечатления, оценку своего самочувствия, настроения (например: “…самочувствие хорошее. Настроение бодрое. Все идет нормально”), а также рационов питания (см. отрывки из его дневника) и пр.{50}

В вынужденном одиночестве он читал Пушкина, Маяковского, пользовался библиотекой, подаренной будущим космонавтам издательством “Молодая гвардия”. Увлеченно мастерил, напевая свою любимую “Я люблю тебя, жизнь”{33}.

С утра физзарядка, велоэргометр, ходьба и бег на месте.

<…> Меню Гагарина состояло из содержимого туб с супами, копченой колбасы, плавленого сыра, хлеба{45}.

Фаина Казецкая (повар):

Когда будущие космонавты сидели подолгу в барокамере (бывало, не одну неделю, практически без движения), то мы больше готовили овощных блюд. Морковные, капустные котлеты, омлеты{51}.

Ю. Гагарин, В. Лебедев (“Психология и космос”):

Если первым космонавтам (Гагарину, Титову, Николаеву и Поповичу) разрешалось воспользоваться книгами, другие космонавты этого были лишены. В их распоряжении находились лишь набор цветных карандашей, бумага, деревянные чурбачки и нож{52}.

Вдруг послышалась странная песня:

Голос у певца был такой, будто он пел в банку. А он продолжал:

– Ну уж это ты врешь, – засмеялась лаборантка из отдела питания.

– Ночью мне приснились беляши… – продолжалось пение.

Мне было непонятно все это, и Федор Дмитриевич просто объяснил:

– Иссякли впечатления в камере. Вот он и ищет новых впечатлений. Поет, как казах, обо всем, что видит…{47}

– Юрий Гагарин в заточении любил поюморить, – вспоминает кандидат биологических наук Ирина Пономарева, работавшая когда-то лаборанткой в отделе отбора и подготовки Института авиационной и космической медицины. – Представляете? Вечер. И вдруг вместо кодового штатного сообщения Юра неожиданно четко докладывает: “Пройдено сорок миллионов километров! Приближаемся к планете Венера! Подготовить посадочную площадку! Лаборант, вы готовы?” В каком-то замешательстве я что-то ответила и тут же, спохватившись, отключила обратную связь, ругая себя за нарушение режима и условий эксперимента{53}.

От Юрки отдает только спокойствием, но не больше. У него есть круг заученных стереотипных фраз, которыми он может ограничиться в разговоре, иногда он так и делает. На любую похвалу Юрка отвечает всегда одной фразой: “Как учили!” На вопрос: “Какую книжку или музыку тебе передать?” – тоже есть свой неизменный ответ: “Про любоф”. Сидя в камере, он часто повторял это слово, даже тогда, когда его никто ни о чем не спрашивал, просто замолкает музыка – и сейчас же из динамика слышится Юркин голос:

– Про любоф! Давай про любоф!

Как-нибудь подшучу над Юркой, спрошу у ребят: “Хотите, Юрка сейчас скажет одну фразу, а мы его и просить об этом не станем?.. Достаточно будет похвалить: «Юр, молодец ты какой… здорово сидел сутки!» – и вы услышите ответ: «Как учили!»”{14}

– Страшной силы, – применяя свое излюбленное выражение, пошутил Юрий Алексеевич{55}.

У Юрия было очень подвижное лицо. Малейшие оттенки настроения отражались на нем, как у всякого горячего по натуре человека{4}.

Ю. Гагарин, В. Лебедев (“Психология и космос”):

Сильному, уравновешенному типу высшей нервной деятельности с хорошо сбалансированными и подвижными нервными процессами соответствует сангвиник; <…> к представителям этого типа отнесли и одного из авторов этой книги. Сангвиник, по характеристике Павлова, “горячий, очень продуктивный деятель, но лишь тогда, когда у него много есть интересного дела, то есть постоянное возбуждение”. Сангвиник подвижен, легко приспосабливается к изменяющимся условиям жизни; он быстро находит контакты с окружающими, а потому общителен, не чувствует скованности с новыми для него людьми. В коллективе сангвиник весел, жизнерадостен, с охотой берется за новое живое дело, способен сильно увлекаться. Чувства у него легко возникают и легко сменяются, поэтому он без труда может преодолеть гнетущее настроение, если оно возникает в опасных ситуациях; обычное же его состояние – оптимистическое. Большая подвижность нервных процессов сангвиника способствует гибкости ума сангвиника, она помогает ему легко переключать внимание и схватывать новое{52}.

По результатам выполнения заданий при необычном, перевернутом распорядке: ночью – деятельность, днем – отдых. Одиночество перенес легко. Отклонений от нормы не обнаружил{41}.

Весь август и часть сентября 1960 года прыгали на большое лесное озеро. С разной высоты, в разную погоду, выполняя самые различные задания. Прыгать на воду не простое дело. Одно из заданий состояло в следующем. Космонавт делает затяжной прыжок. Но когда до воды остается всего несколько метров, нужно было освободиться от подвесной системы и приводниться без парашюта. За время спуска тело набирает большую скорость, и пилот, одетый в комбинезон, погружается в воду. Требовалось не только нaучитьcя умело управлять своим телом, но и с точностью до секунды отсчитать время, умело регулировать дыхание. А потом вплавь добраться до лодки{34}.

Полюбилось им и не знакомое никому раньше занятие – прыжки на батуте, которые они до этого видели только в цирке. Как-то, уже поздней осенью, ребята пошли к сетке, чтоб “покрутить сальто”. На брезенте, которым был покрыт батут, лежал слой снега. <…> космонавты, недолго думая, подняли брезент вместе со снегом, стряхнули и начали “крутить сальто”. Не у всех это ловко получалось. Юрий для такого занятия так просто тяжеловат{47}.

19 августа – старт прошел благополучно. Белка и Стрелка вернулись на Землю. В корабле вместе с собачками находились 12 мышей, насекомые, растения, грибковые культуры, семена кукурузы, пшеницы, гороха, некоторые виды микробов и другие биологические объекты{44}.

…А также растения – традесканция и хлорелла{27}.

Хорошо перенес пребывание в космосе и цветок. Он начал распускаться перед полетом и продолжал цвести после приземления{57}.

…Пришли к однозначному заключению, что только суточный полет вызывал реакцию типа “стресс”… Одновитковый полет вообще не вызывал заметных сдвигов в обмене веществ… Настораживали некоторые итоги полета второго космического корабля-спутника, в частности, некоторые особенности физиологического состояния собаки Белки. Животное было крайне беспокойным, билось, старалось освободиться от крепежных элементов. Собака лаяла, и по всему было видно, что она плохо себя чувствует. Особенно бурно вся эта симптоматика стала проявляться после четвертого витка полета. Сказанное приводило к выводу о необходимости осторожного подхода и планирования предстоящего полета человека вокруг Земли на корабле “Восток” только на один виток, то есть минимально возможной продолжительности{58}.

Но самая страшная новость приходит к Королеву от члена-корреспондента АН Олега Газенко из Института медико-биологических проблем: тамошние светила зарождающейся космической медицины сообщили, что “полеты собак проходят с некоторыми сдвигами в их физиологическом состоянии!”.

Королев, прочитав в полученном оттуда секретном отчете такое заключение, закатывает медикам дикую истерику:

– Что значит “некоторые”?! Я вас спрашиваю! Насколько именно: на один процент, наполовину или же у собак полностью слетает крыша, и они вместо того, чтобы лаять, начинают мяукать?!{59}

Всего в догагаринских полетах участвовали сорок восемь собак. Двадцать из них погибли{60}.

Полигон, 1960 год. Работаем для запуска человека в космос. Известно, что американцы форсируют свои “прыжки” на ракете. Сергею Павловичу это не нравится: “Что же, они «прыгнут» и будут первыми?! Надо подумать и дать точное определение, что такое пилотируемый космический полет”. Георгий Михайлович Гречко (будущий космонавт, а тогда молодой инженер, работавший в ОКБ Королева. – Л. Д.) реагирует быстро: “Пилотируемый космический полет – это такой полет в космосе, который совершали, совершают и будут совершать только русские!”{23}

Начало сентября выдалось радостным для семейных космонавтов – они получили в Звездном новые квартиры{8}.

В 1960-м первые космонавты и немногочисленные сотрудники центра были расквартированы около подмосковной станции Чкаловская. Рядом с ней и вырос будущий Звездный.

В советское время Звездный (до конца 60-х годов – Зеленый) городок был засекречен и изолирован. На картах и указателях он не значился, въезд был только по пропускам. Из Москвы до него можно было добраться на автобусе, которого не было в официальных списках маршрутов{54}.

Анатолий Карташов (полковник, летчик-испытатель первого класса, отчислен из первого отряда по состоянию здоровья):

Помню, мы получили квартиры. Их надо было обставить. А в те годы хорошую мебель, холодильник, черно-белый телевизор и прочие хорошие вещи купить без блата было невозможно. Наш замполит майор Никирясов <…> договорился с руководством базы военторга. Приехали мы туда, Никирясов ведет всю ораву мимо группы людей. “И куда эти старшие лейтенанты прутся! Я – жена подполковника, стою в очереди!” – поджала губы расфуфыренная молодая дамочка. “Надо было за старлея замуж выходить!” – весело обернулся к подполковничихе Гагарин, и мы пошли дальше{61}.

Николай Каманин:

Вторая попытка <14 октября 1960 года> запуска ракеты на Марс также оказалась неудачной. Кроме того, попытка пуска <24 октября 1960 года> новой ракеты Р–16 закончилась ее взрывом на старте и гибелью 74 человек, в том числе маршала Неделина. Причины этих неудач точно не установлены, и их никто не рискнет установить. Дело в том, что пуски приурочивались к выступлению Хрущева в ООН в Нью-Йорке, и поэтому была допущена преступная спешка и неорганизованность. Начальство “давило на всех и вся” и “выдавило” грандиозные провалы{9}.

Как повлияет на подготовку будущих космонавтов 24 октября?{4}

Королев мгновенно среагировал и пригласил к себе на встречу будущих космонавтов. Разговор был длительным. Сергей Павлович ничего не скрывал{4}.

Константин Феоктистов:

Потом они <будущие космонавты> сдавали экзамены. Уже тогда и на занятиях, и на экзаменах среди отобранных ребят был заметен молоденький старший лейтенант Юрий Гагарин. На экзаменах и зачетах набирал хорошие баллы, начальству нравился, особенно Н. П. Каманину. Отряд космонавтов тоже, кажется, воспринимал его как подходящего парня. Выделялся Гагарин внешним добродушием и обаянием. Был, что называется, мужичком себе на уме. Как-то на одной из лекций я произнес перед шестью отобранными для первых полетов парнями речь о том, что они ничего не знают и что для того, чтобы хоть в минимальной степени приблизиться к уровню работы, в которую они входят, им нужно не только пройти курс подготовки, но как минимум получить высшее образование. И вот в перерыве ко мне подходит Гагарин и, изображая простодушную любознательность и желание немедленно рыть землю, спрашивает совета, дескать, собирается он поступить в институт, но не знает, в какой лучше, “может быть, вы посоветуете?”. Ну я, конечно, развесил уши и начал с пылом убеждать, что тут никакого сомнения и быть не может – МВТУ, и только МВТУ! А он поддакивал и соглашался. Потом я, конечно, понял, что к чему, но его наивное лукавство осталось в памяти чем-то симпатичным{75}.

ПОЛОЖЕНИЕ о космонавтах Союза ССР за 1960 г.

Должностные оклады выплачиваются космонавтам в следующем размере (в месяц): слушатель-космонавт – 3000 рублей, космонавт – 3500 рублей, инструктор-космонавт – 4000 рублей, старший инструктор-космонавт – 4500 рублей{62}.

1 декабря 1960 года на орбиту вышел корабль с Пчелкой и Мушкой. Программа полета была выполнена полностью. Однако при спуске тормозная двигательная установка вышла из-под контроля. Корабль пошел по нерасчетной траектории, а потому была выдана команда на подрыв спускаемого аппарата{44}.

Евгений Карпов (руководитель Центра подготовки космонавтов):

…сгоревший спутник был из серии запускавшихся на ту самую космическую орбиту, которая подготавливалась для полета человека{63}.

Том Вулф (“Нужная вещь”):

…в пустынях Нью-Мексико, примерно в восьмидесяти милях к северу от Эль-Пасо и мексиканской границы, на военно-воздушной базе Холлоумэн, являвшейся частью ракетного комплекса “Белые пески”, NASA была организована колония шимпанзе для проекта “Меркурий”. Этот факт не скрывали, но о нем мало кто знал{40}.

Команда Байконура читала и обсуждала американские методы, сравнивая их со своими. Одна вещь озадачила их – впрочем, это была не столько озабоченность, сколько удивление: почему американские медики предпочли шимпанзе собакам в качестве дублеров людей? Общее мнение: “Они лучше выглядят на фотографиях”. И Гагарин снова расхохотался{65}.

Зная английский язык, Юрий Алексеевич регулярно просматривал американскую прессу, интересовался биографиями американских исследователей космоса, был в курсе всего, что делалось там в этой области{81}.

Помню, на одном из праздничных вечеров в клубе он <Гагарин> отобрал у товарища, продававшего лотерейные билеты, всю пачку билетов и выигрывал все подряд.

– Сто сорок пятый! Кто сто сорок пятый? Детская присыпка!

– Давай сюда! – весело кричал Юрий, протягивал билет и складывал Вале пятнадцатый по счету выигрыш: – Пригодится!

– Восемьдесят седьмой! Губная помада. Помада? Ни у кого?!

– Гагарин! – кричала праздничная толпа.

И Юрий, под общий хохот, снова протягивал билет. Его Валя – она от души смеялась вместе со всеми, едва удерживала в обеих руках выигрыши, а муж все выигрывал и выигрывал.

– Двести двадцатый! Кто двести двадцатый, шампанское!

– Э-э… Это вещь. Мы сейчас пустим по кругу! – говорит Юрий.

И бутылка шампанского пошла по кругу…{47}.

Николай Каманин:

Все шестеро космонавтов – отличные парни. О Гагарине, Титове и Нелюбове сказать нечего – они не имеют отклонений от эталона космонавта{9}.

К 1 января 1960 года первая шестерка была подготовлена к полету в космос весьма неплохо, разве что Москву и своих близких редко видели, дети росли (у кого они были) на глазах у матерей, отцы их практически не видели. Психологи, работавшие с космонавтами, были убеждены, что человек не выдержит негативного воздействия агрессивных факторов космоса в виде радиации, невесомости, огромного разброса температур в большом диапазоне – от температуры плюс 120–130 до минус 130–150 по Цельсию в открытом космосе. Причем в первую очередь космонавт должен был, по их мнению, сойти с ума, хотя бы потому, что бездонный космос не имел ориентиров – глазу было не за что зацепиться{12}.

Николай Каманин:

Все последнее время и сейчас, когда я пишу эти строки, меня неотступно преследует одна и та же мысль – кого послать в первый полет, Гагарина или Титова? И тот и другой – отличные кандидаты, но в последние дни я все больше слышу высказываний в пользу Титова, и у меня самого возрастает вера в него. Титов все упражнения и тренировки выполняет более четко, отточенно и никогда не говорит лишних слов. А вот Гагарин высказывал сомнение в необходимости автоматического раскрытия запасного парашюта, во время облета района посадки, наблюдая оголенную, обледенелую землю, он со вздохом сказал: “Да, здесь можно крепко приложиться”. Во время одной из бесед с космонавтами, когда я рекомендовал им пройти катапультирование с самолета, Гагарин отнесся к этому предложению довольно неохотно. Титов обладает более сильным характером. Единственное, что меня удерживает от решения в пользу Титова, – это необходимость иметь более сильного космонавта на суточный полет. Второй полет на шестнадцать витков будет бесспорно труднее первого одновиткового полета. Но новый полет и имя первого космонавта человечество не забудет никогда, а второй и последующие забудутся так же легко, как забываются очередные рекорды.

Итак, кто же – Гагарин или Титов? У меня есть еще несколько дней, чтобы окончательно решить этот вопрос. Трудно решать, кого посылать на верную смерть, и столь же трудно решить, кого из двух-трех достойных сделать мировой известностью и навеки сохранить его имя в истории человечества{9}.

31 января 1961 года в США на баллистическую траекторию высотой 250 километров и дальностью 675 километров выводится пилотируемая капсула с обезьяной Хэмом. Ее обнаружат через четыре часа в Атлантическом океане после приводнения. Сергей Королев, узнав эту важнейшую новость из Кремля, с досадой выговаривает своему верному соратнику Сергею Охапкину:

– И слепому видно, что запуски мартышек американцами – это не самоцель! У них там уже человек 15 астронавтов готовы лететь хоть сегодня! Но если они свою обезьяну Хэма, слетавшую вчера, запустят в настоящий космос раньше нашего космонавта – я этого позора не переживу!{59}

Николай Каманин:

Во время нашего разговора я спросил его: “Правда ли, что в феврале этого года ты по карнизу пятого этажа перебирался из своей квартиры в квартиру Титова?” – “Николай Петрович, так ведь это было давно, там и опасности-то никакой не было”, – ответил Юрий{9}.

Я читал его письмо к матери от 13 февраля 1961 года. Он переживает за Валю, которой скоро рожать, просит привезти кое-что по хозяйству и две подушки, а то им с Валей не на чем спать, а главное, скорее самой приехать, – возможно, впереди у него будут такие дела, что свидеться больше не придется…{76}

Я спрашивал у его брата Бориса, знал ли кто из родственников, что Юра полетит в космос.

– Никто не знал. А я знал!

– Откуда?

– Он прислал матери письмо, просил приехать к нему. Мы были у него в марте 1961 года. Приехали в Москву в “Детский мир” купить костюм моей дочке. Вышли из магазина, у тротуара стоит черная “Волга”. Я спрашиваю: “Юра, а у тебя скоро такая будет?” – “Скоро”, – сказал он и посмотрел на небо. “А денег где возьмешь?” – спрашиваю. “Тут одно дело предстоит, – отвечает он, – если все удачно обойдется, отломится мне на «москвича», будем на рыбалку ездить!”{76}

7 марта.

Родилась вторая дочь Гагарина – Галина{41}.

– После того как появилась вторая дочка, Юра сказал жене: “Будем… до победного”. Валя тогда огрызнулась: “Еще чего захотел”. И больше рожать не стала, – рассказывает Зоя Алексеевна{73}.

А тут однокурсник Саша Шикин орет: “Ты, Юрка, бракодел! У меня два сына, у тебя – девчонки…” – “А мы на этом не остановились”, – парирует Юрий Алексеевич{71}.

Юрка молодец – он всем говорил, что хочет девчонку, что девчонки лучше – на Валю это хорошо действовало. Она, бедная, наверное, переживает. Ребята над Юркой подшучивают… Я увидела его утром, он такой веселый, как всегда, улыбка до ушей, меня поздравляет, а о своем молчит…{14}

Виктор Горбатко:

В тот день, 9 марта 1961 года, он ходил по квартирам с дипломатом, получал поздравления и наливал всем нам по рюмке водки. Сам Юрий не пил, поскольку в ближайшем будущем должен был отправиться на Байконур{72}.

9 марта, когда у Гагариных собрались друзья, чтобы отметить 27-летие Юры, Сергей Павлович преподносит ему поистине “королевский” подарок: новый корабль уходит на орбиту с собакой Чернушкой и антропометрическим манекеном, в груди, животе и ногах которого были закреплены клетки с крысами, мышами, препараты с культурой тканей и микроорганизмов{10}.

Всем известно, что Юрий Алексеевич с малых лет любил животных, птиц и все живое на Земле. Я был свидетелем, когда Юрий Алексеевич был страшно огорчен и недоволен работой медиков. Врач-хирург Гелиос Лукич Ярошенко решил сделать хирургическую операцию на кролике с целью определения возможности проведения хирургического вмешательства в условиях невесомости. Были подготовлены плексигласовый контейнер, специальные хирургические инструменты и кролик. Юрий Алексеевич зашел в медицинскую комнату, все это увидел и рассердился. Потом он попросил, чтобы в те дни, когда тренируются космонавты, никаких экспериментов с животными не проводилось, так как многие космонавты не переносят вида крови, что может снизить переносимость невесомости{7}.

Евгений Карпов:

В марте ведь сгорели собачки. Гагарин мне говорит – давайте поедем к Сергею Палычу – говорят, у него настроение – успокоим его. Поехали к нему в Подлипки. Гагарин ему – ну что собачки – вот были б мы, включили бы ТДУ, сориентировались бы{63}.

Николай Каманин:

16 марта.

На отдых разместились в санатории Приволжского военного округа ВВС на берегу Волги, играли в пинг-понг, шахматы и бильярд. Космонавты, я, Яздовский и Карпов спали в одной большой комнате. Космонавты чувствуют себя хорошо, бодры, веселы и как всегда очень жизнерадостны. Юрий Гагарин – первый кандидат на полет – почему-то бледнее и молчаливее других. Его не совсем обычное состояние, по-видимому, можно объяснить тем, что 7 марта у него родилась вторая дочь, и только вчера он привез жену домой из больницы. Наверное, прощание с семьей было нелегким, и это тяготит его <…>

23 марта.

Вечером получили неприятное сообщение из Москвы: погиб слушатель-космонавт старший лейтенант В. В. Бондаренко. Нелепая первая жертва среди космонавтов. Он погиб от пожара в барокамере на десятые сутки 15-суточного эксперимента, проводившегося в Институте авиационной и космической медицины{9}.

…Валентин Васильевич Бондаренко. В то время отрабатывался американский вариант чисто кислородной среды в корабле, и нелепая случайность привела к трагедии: ватка, смоченная в спирте, попала на включенную в сеть электроплитку, вспыхнула и… пока открывали двойную дверь шлюза, человек обгорел{46}.

…Друг Валя с веселым прозвищем Звоночек{69}.

…Он каждое утро сбегал по лестнице, стучал во все квартиры и звал всех на утреннюю зарядку{70}.

…За 20 дней до полета Гагарина{69}.

Американский радиокомментатор Франк Эдвард решил переплюнуть Пирсона. В эфир были переданы имена “пяти несчастных жертв космоса”. “Русские” имена выглядели так: Терентитий (!) Щиборин, Петр Долгов, Вассикевич (!) Завадовский, Геннадий Кихайлов (!) и Алекс (!) Белоконев. Оказывается даже, что “двое из них должны были лететь к Луне”{67}.

ПРЕСС-КОНФЕРЕНЦИЯ Юрия Гагарина в ООН 16 октября 1963 года:

– Подполковник Гагарин, были ли человеческие жертвы в СССР при осуществлении программы космических полетов?

– По этому поводу существует много разговоров и, я бы сказал, клеветы. И наша газета, в частности “Известия”, подробно отвечала на эти вопросы. Я вам могу заявить со всей ответственностью, что у нас – в течение вот, в процессе всего исследования космического пространства – при полетах и подготовке к ним – никаких человеческих жертв не было{68}.