Ужасный сон отяготел над нами,

Ужасный, безобразный сон:

В крови до пят, мы бьемся с мертвецами,

Воскресшими для новых похорон.[235]

В наше время история движется быстро. Хорошие и плохие то и дело меняются ролями.

Холодный люминесцентный бестеневой свет падал на заросшую щеку человека в кислородной маске и с подключенным нейрокомпьютерным интерфейсом. Пучок оптоволоконных нитей тянулся от шлема с неинвазивными датчиками к монитору с образами, формируемыми мозгом. Человек спал.

Человеку снился залитый солнечным светом сад в далекой мирной стране. Там, посреди ветвистых отцветающих яблонь и парящего в воздухе терпкого благоухания пышной сирени, у скромного бревенчатого дома с белыми наличниками и зеленой крышей, стояла молодая женщина в черном платке. Лицо ее было тревожно, глаза влажны, но она улыбалась человеку и звала его войти в дом. Он желал этого же, но что-то останавливало его от шага навстречу. По блуждающему взгляду женщины человек понял, что за его спиной кто-то стоит. Он обернулся и увидел мальчика с автоматом, направленным на него. Почему мальчик с автоматом, война же закончилась? Мальчик подошел к человеку, и стало заметно, что зрачки его расширены, а взгляд страшен.

– Мы знакомы? – спросил человек, ибо только так можно было попытаться оттянуть кажущееся неизбежным.

– Знакомы. Меня зовут Дель…

– Странное имя.

– Странное – место. Где ты?

– Здесь. В саду.

– Может, в аду?

Серая тень легла на весенний сад, листья пожухли и сухим дождем осыпались с деревьев. Перезревшие плоды глухим стуком бились о землю, а трава под ногами желтела и покрывалась инеем. Потянуло осенним холодом. Человек обернулся – вместо молодой женщины стояла седая старуха, сморщенной рукой с черным платком державшаяся за покосившийся серый забор. Деревья иссохли, а яблоки под ними валялись истлевшими темными окатышами. Дом почернел и просел. Человек тяжело дышал. Воздуха не хватало…

– Где ты? – лезвием бритвы резанул в его голове вопрос Деля.

– Не знаю, – прохрипел человек, не желая признаваться в страшном.

– Забыл?

– Не знаю…

– Запомнялешь. Задзвон до избы…[236]

– Не понял! – хрипел в судорогах упавший на мерзлую землю человек.

– Вызви шефа до избы…[237]

– Я не… – хватая ртом отсутствующий воздух в пустую выгнувшуюся грудь, просипел теряющий сознание человек.

Мальчик, сад, небо стали стремительно терять непрерывность черт, образовывая пиксельную картинку, бледнея, тая, превращаясь в серое неясное общее пятно.

Человек открыл глаза. Над ним склонились два человека в белых медицинских комбинезонах.

– Powtarzać! Wezwij szefa do Izby! Budzi się ze śpiączki[238].

Человек потерял сознание…

* * *

Клайв в кабинете играл с нейронкой в шахматы. Накануне он изучал вариант Найдорфа за черных в Сицилианской защите и теперь тестировал на разных уровнях игры, сколько ходов сможет сопротивляться алгоритму искусственного интеллекта. Над рабочим столом облачком всплыло сообщение из приемной о необходимости согласовать рабочий документ. Услужливо появившийся виртуальный секретарь – в образе Найджела Фроста, одетого как гардеробщики в Британском парламенте, – голосом премьер-министра сообщил краткое содержание распакованного документа. Клайв кивком головы согласовал запрос. Эта нейронка с кастомизированным виртуальным секретарем очень хороша, она идентифицирует эмоции и движения клиента с точностью до 99,98%. За весь пользовательский период нейронка ни разу не ошиблась с интерпретацией клиентского указания Саймона…

Дверь отворилась, и вошел помощник по агентурной работе, который молча положил перед шефом папку с грифом Topsecret. В эпоху тотального цифрового контроля со стороны проникшего повсюду искусственного интеллекта британская разведка боролась с уязвимостями возвращением эпохи аналоговых вещей и коммуникаций. Срочное донесение британского резидента из Польши, напечатанное на печатной машинке, привело Клайва в крайне эмоциональное возбуждение, в котором редко кто его видел. «Наконец-то сыграем тонко. Пора запускать нашего джокера и операцию „Двойной удар“! Мы устроим вам Рашенгейт, мистер Вепрев!»

* * *

Место встречи было прежним – ресторан Vauxhall House в особняке из красного кирпича в георгианском стиле, построенном в XVIII веке для герцога Брауншвейгского, зятя английского короля Георга III. Когда-то общедоступный и славившийся своей клиентоориентированностью в отношении сексуальных меньшинств, этот ресторан современной европейской кухни со всей антикварной мебелью несколько лет назад был выкуплен MI-6 и превращен в клубный, работавший только для сотрудников и агентов разведки. Конечно, и среди них, как и прежде в британском истеблишменте, находилось достаточно людей широких взглядов на отношения полов и гендерное многообразие, однако же это были люди проверенные и не болтливые.

На первом этаже, как и прежде, размещались собственно ресторанные залы, а в подвале, на втором и третьем этажах с мансардой, – клубные помещения для закрытых встреч сотрудников и агентов службы разного уровня. В здание вели два отдельных входа – один с улицы, другой, приватный – из глухого переулка. Место было секретное и среди членов клуба упоминалось исключительно как «Холл». Более того, особняк был приобретен по закрытой – даже от Британского парламента – смете! Все было сделано для соблюдения конфиденциальности объекта.

Однако секрет оставался секретом исключительно на бумаге и в головах отдельных озабоченных безопасностью кабинетных руководителей разведки. Пронырливые лондонские гиды уже второй год водили пешие прогулки для иностранных туристов от здания MI-6 к ресторану Vauxhall House, рассказывая в подробностях, как именно современные джеймсы бонды коротают здесь свободное от подвигов время.

Ева уселась в кресло напротив Саймона, вызвавшего ее уже второй раз за три дня.

– Как твой русский супергерой? – спросил Саймон, приглашая вкусить только что принесенный кофе.

– Очарователен, храбр и умен, – ответила Ева, делая глоток из кофейной чашечки. – Но главное, у него есть чувство самоиронии – редкое качество для альфа-самца. Он покинул Лондон.

– Увы.

– Позволь поинтересоваться, достигнут ли тот результат, что был задуман?

– Неведение – это благословение[239].

– Это когда оно святое[240]. А я не вижу здесь святых. Если потребовалась личная встреча, значит, что-то пошло не так.

– Что именно пошло не так – известно из сообщений информационных агентств.

– Раз ты не уволен, значит, премьер-министр удовлетворился забавной версией о террористической группе неоязычников. Бред, конечно, фантастический. Однако Фрост представил тебя к ордену, и не в связи с выходом на пенсию!

– В данный момент это единственно возможная версия, которая ему выгодна.

– Иная версия лишит его премьерского кресла.

– Ева, эта благосклонность Даунинг-стрит временная.

– Тогда чем обязана вниманию главы разведки? – спросила Ева, внезапно почувствовав усталость, впервые навалившуюся на нее за эти беспокойные дни.

– В мире наступает весна. В политический сленг возвращается слово «разрядка» и эпоха культурной дипломатии. А культура, как известно, всегда была на службе государства.

– Кто женится на служанке, заканчивает жизнь слугой, Саймон.

– Не питай избыточных надежд, Ева. Отношения культуры с политикой редко заканчиваются брачными узами.

– Если вспомнить о судьбе несчастной Мэрилин Монро, то да. Но ведь была и оскароносная Грейс Келли[241].

– Всегда думаю о том, какую невосполнимую утрату понесла мировая политика, не рекрутировав тебя в свои ряды.

– Мне претит стоять с кем-то в одном ряду и ходить колоннами. – Еву одновременно мутило и клонило ко сну. – Не мое.

На этих словах она потеряла сознание.

Очнулась Ева от резкого запаха нашатыря в окружении Саймона и средних лет официанта, менявшего влажную повязку на ее лице. На столике рядом с чашкой кофе, нетронутым десертом и конвертом лежали тонометр и тест, определявший беременность по слюне.

– Зачем так пугать? Ты, случайно, не беременна?

– Грубовато, Саймон.

– Не обижайся. Исключительно профессиональный интерес.

Ева посмотрела на часы. Она была без сознания около двадцати минут. Долго.

– Это переутомление. У тебя высокое давление, и кофе сейчас противопоказан, – заботливо произнес Саймон и, усаживаясь в кресло, обратился к официанту: – Унесите кофе и подайте два бокала коньяка.

– Как обычно? – вежливо поинтересовался официант.

– Разумеется.

Официант удалился, унося кофейные чашки, влажный компресс и нашатырь.

– Как самочувствие?

– Лучше, чем у «Воинов Вальхаллы».

– К нам возвращается прежняя Ева. Тогда к делу. Ты нужна мне на культурном фронте. У тебя очередное задание.

– Мы договаривались о другой перспективе. Мне нужен творческий отпуск.

– Да, но эта перспектива понравится тебе не меньше. В качестве творческого отпуска ты поедешь в Россию.

– Неожиданно. Я не была там двенадцать лет.

– Я в курсе. Тем трогательнее будет встреча. – Клайв передал Еве конверт, лежавший на столе. – Здесь иксфон с приличным кредитом и твое приглашение в качестве спикера на Российско-американский форум творческой молодежи. Он состоится в Крыму, в живописной бухте Капсель. Русские построили там роскошный культурный кластер для молодежи.

– Мне льстит, что я еще гожусь для молодежного формата, – улыбнулась Ева, достав стильно сделанное приглашение. На открытке броское название Russian-American Forum of Creative Youth увлекательно рассыпалось на буквы и собиралось вновь уже в русское название на фоне завораживающих объемных видов арт-кластера «Таврида» с высоты птичьего полета. – Но что мне там делать?

– Форум должен символизировать российско-американскую разрядку, а ты – культурный мост между Западом и Востоком. Не беспокойся, там будет весьма достойное культурное представительство двух цивилизаций.

– Представительская функция, полагаю, не единственная? – поинтересовалась Домбровская, грея в руках принесенный официантом бокал с коньяком.

– Верно. В ста тридцати километрах от «Тавриды» будет проходить Ялтинский саммит, накануне которого президент Маск встретится с молодежью двух стран.

– Неужели в арт-кластере?

– Да. И ты – среди приглашенных почетных гостей. А теперь, собственно, наш разговор о важном…