Что тебе на память оставить,
Тень мою? На что тебе тень?
Посвященье сожженной драмы,
От которой и пепла нет…
Колокольный трезвон храма Симеона Столпника извещал Арбат и его окрестности о конце воскресного богослужения. Вроде бы декабрь, а потеплело. Вчера еще было минус двенадцать, а сегодня уже минус три. Если умом Россию не понять, то где ж найти аршин для Москвы, которая в канун нового, 2022 года по-купечески богато украсилась пестрыми новогодними гирляндами, гигантскими шарами с иллюминацией и корпоративными елками. Кирилл Ратников, уже неделю как вернувшийся из сирийской командировки и положенный отпуск проводивший с семьей, решил заехать в книжный магазин на Арбате, чтобы накупить детских книг для совместного вечернего чтения с шестилетней дочкой.
Оплатив на кассе увесистый пакет книг, Кирилл обратил внимание на стайки интеллигентных молодых людей, влекомых на второй этаж неизвестным ему интересом. Некоторые на ходу листали книжку карманного формата и оживленно ее обсуждали. Опытному разведчику не стоило труда выяснить пункт назначения людского потока – на втором этаже шла творческая встреча с поэтессой Евой Домбровской и презентация ее нового сборника иронической поэзии. Время позволяло, и Кирилл, едва знакомый с творчеством Домбровской, решил присоединиться.
Поэтесса произвела на Ратникова неизгладимое впечатление своим острословием, умом и самоиронией, что даже по нынешним эмансипированным временам большая редкость для красивой женщины.
Когда очередь желающих получить автограф дошла до него, Кирилл протянул купленный поэтический сборник и уточнил:
– Екатерине.
Надписав книгу мелким малоразборчивым почерком, поэтесса вернула ее, поинтересовавшись:
– Жене?
– Дочери.
– Не рановато?
Вопрос явно относился к возрастному ограничению книги 18+.
– Двенадцать лет пролетят незаметно, – дал оптимистический прогноз Кирилл. Домбровская с улыбкой по-одесски уточнила:
– Смотря с какой скоростью их жить!
– Формально теория относительности, как и время, – внегендерные категории.
– Узнаю типично мужской подход. Феноменологически феминность и маскулинность по-разному проявляют себя в отношении ко времени, – вынесла свой вердикт Домбровская и взяла книгу следующего охотника за автографом, молодого человека лет двадцати пяти.
– Возможно, я архаичен, – по-джентльменски склонив голову, заметил Кирилл, невозмутимо укладывая поэтический сборник в пакет с детскими книгами, – но не считаю пол «спекулятивным элементом», необходимым для функционирования сексуальности, или «культурной метафорой», которая «оформляет социальную реальность». По мне, женственность есть женственность, а не «трансверсальная форма» любого пола.
Домбровская, отложив ручку, с любопытством взирала на молодого, с военной выправкой мужчину, знакомого с работами французских постструктуралистов[28].
– При таких-то домостроевских взглядах что сделало вас поклонником моей поэзии?
– Назвать меня вашим поклонником было бы преувеличением. Я оказался здесь случайно. А в вашей поэзии, Ева, мне нравятся полисемантизм текста и авторская самоирония. В моей домостроевской профессии без самоиронии нельзя.
– Первое звучит не комплиментарно, могли и умолчать. А вот второе заинтриговало. Что же это за профессия? – заинтересованно спросила Домбровская, явно получая удовольствие от общения с Кириллом и не обращая внимания на нетерпение ожидающих своей очереди поклонников.
– Прораб в одной стройконторе.
– О, так вы каменщик! Отвес, мастерок, молоток, циркуль?[29]
– Ну что вы, Ева. Я состою в другой строительной гильдии.
Негодование толпы поклонников грозило перерасти в физическую расправу, и Кирилл, извиняясь, уступил место жаждущим автограф.
– Приходите на мой творческий вечер в феврале. Самоиронии будет через край, – прощально помахала рукой поэтесса вслед оттесненному почитателями Кириллу.
– С удовольствием! Если не отправят с молотком на новый объект.