Застыло, каменея, как тело мертвеца…
Стремленье – но без воли. Конец – но без конца.
И вечности безглазой беззвучен строй и лад.
Остановилось время. Часы, часы стоят!
Вместе с другими спикерами Домбровская сидела на сцене большого зала одного из образовательных корпусов «Тавриды» и отстраненно взирала на аудиторию. Мыслями она была во вчерашнем дне, в который раз вспоминая и обдумывая отдельные экзистенциальные эпизоды в Судакской крепости.
– Ева, – вспомнила она знакомый мужской голос. – Только прошу, без драм и летальных сюрпризов.
– Кир Московский? – уточнила она для фактчекинга.
– Все тот же простодушный корабельный кок, – послышался их не установленный никем пароль.
– А что же Тор? – выходя к Ратникову из-за угла башни, поинтересовалась Ева, разыгрывая разочарование и досаду. – Этот могучий сын Харьковщины уже ведь поднимался по древним ступеням генуэзской крепости.
– Тор потерял бдительность, а вместе с ним равновесие и жизнь, – насколько возможно галантно ответил Кирилл, пытаясь выровнять сбившееся дыхание. – Три потери в одном теле.
Внизу несколько человек в униформе сотрудников заповедника перекрыли вход в Консульский двор, пока другие люди в штатском проворно заворачивали тело Тора в рубероид.
– Грязная работа. Могли бы взять живым.
– Я настиг его в тот момент, когда пришлось выбирать – твоя жизнь или его.
– Мне опять нравится твой выбор. Кстати, Тор был с женщиной и мальчиком.
– Их задержали. Везут на допрос.
Это была их первая встреча после нелепого расставания в Москве. Кирилл сообщил, что у него приказ доставить ее до арт-кластера в сопровождении оперативной группы, но Ева согласилась только на его персональное сопровождение. В конце концов, операция еще не завершилась, а привлекать внимание возможных внешних наблюдателей сопровождением людей в штатском – значит, палиться. Она была благодарна, Кирилл был замкнут, разговора не получилось. На ее шутки он молчаливо улыбался, и Ева перестала шутить. Ей было не ясно – такая сдержанность стала результатом их последнего расставания или появились новые обстоятельства?
Так в молчании Кирилл довез ее до пункта досмотра на «Тавриду». Завтра прибывали главы государств, у Маска планировалась встреча с креативной молодежью, у российского президента – двусторонняя встреча с казахстанским коллегой. Меры безопасности были чрезвычайные. Он высадил Еву и уехал…
Ева вернулась в публичную реальность, где бушевали нечеловеческие страсти. Быть одновременно объектом обожания и неприязни она привыкла. Но в этот раз солидарное недружественное многоголосье окатило прибывшую в Крым поэтессу холодной черноморской волной. Каждый что-либо слышавший о Домбровской спешил плеснуть в ее сторону ведерко претензионных нечистот: и зарубежные системные либералы (в соцсетях из душного загнивающего заграничья), и отечественные диванные патриоты (из прекрасно чувствующего себя Отечества), и канадские украинцы, и польские литераторы, и творчески одаренная, но не воевавшая молодежь, и отдельные бесталанные графоманы, считавшие, что единожды пересеченная «ленточка» в группе литературного десанта дает им моральное право на суд, десятитысячные тиражи и дачу в Переделкино. Да, такое время. Весна. Обострение. Как только оттепель, все бакланы – в гости к нам. Многие из них даже прилетели.
Канселинг и хейтинг – два заимствованных термина эпохи попытки отмены России в период СВО – глубоко пустили корни в жизнь мировой творческой интеллигенции. Впрочем, некоторые историографы культуры полагали, что эти качества всегда отличали творческую среду, и приводили убедительные исторические примеры.
Вот и на форуме одни критиковали Еву за то, что она покинула Россию, другие – что вернулась в Россию без публичного покаяния. Почти всех интересовали ее биография и гражданская позиция, гораздо реже – достоинства ее поэзии. Домбровская внимала хейту равнодушно. Но когда ей дали слово, расправа с оппонентами была чувствительная и лютая. То, что в интеллектуальном отношении происходило с критиками, можно было уподобить казням египетским, настолько безропотно беззащитными перед стихией логики и эмоций казались оппоненты и таким сокрушительным стало их уничтожение.
Ева не изменила своей природе быть во всем первой и, как всегда, победоносно завершила пикировку на пленарной сессии, посвященной ценностным нарративам современной литературы и культурной дипломатии. Оппоненты зализывали раны, модераторы думали о смене профессии, зрители аплодировали.
Встреча уже подходила к концу, когда Домбровская увидела того, кто заставил ее вновь закрыть глаза, чтобы успокоить бешеный ритм сердца. В заполненном зале у самого выхода сидел… ее Илья. Ева вновь открыла глаза. Да, сомнений быть не может. Он.
Едва дотерпев до завершения пленарной сессии, она спорхнула со сцены, не обращая внимания на новых поклонников и поклонниц, просящих автограф, на блогеров, ноющих о контенте для новых медиа, на тележурналистов, молящих о пресс-подходе для мировых телекомпаний. Ева летела к Илье и настигла его в коридоре, невозмутимо попивающим кофе и улыбающимся ей какой-то незнакомой улыбкой.
Она подошла к Илье и с изумлением, осторожно и нежно положила руку на его плечо:
– Илюша?
Человек растерянно молчал, пытаясь объясниться на жестовом языке. Но Ева поймала его руки, прижала к себе, увлекла из коридора в какую-то свободную переговорную, затворила ее, а затем обхватила тонкими ладонями голову Ильи и влюбленно, с улыбкой посмотрела в его глаза:
– Милый мой идальго, как я соскучилась. Как невыносимо жить без тебя в черной дыре отчаяния.
Илья отшатнулся от молодой женщины. Но Ева, казавшаяся в этот момент обезумевшей от счастья, обхватила мужчину за шею и притянула к себе, горячо зашептав:
– Прости меня. Твоя «милая врагиня»[269] долго хранила тебе верность. Но жизни нет без компромиссов. Мы изменяем даже себе. Сколько ошибок я бы не совершила, будь ты со мною рядом. Не осуждай меня, мой рыцарь. И я не упрекну тебя за твое безрассудство и долгое отсутствие.
Удерживая голову человека, казавшегося ей Ильей, Ева завороженно смотрела в его расширенные зрачки, видя в них свое прекрасное в волнении лицо:
– Ты молчишь. Разве тебе нечего мне сказать? Двадцать лет. Двадцать. И девять дней. Мне было семнадцать, когда ты меня покинул.
Ева обняла человека, столь похожего на Илью, гладила его по голове, нежно прикасалась дрожащими пальцами к мужскому лицу, словно вспоминая стертые в памяти черты любимого юноши.
Она вынула заколку из прически и откинула голову назад, распустив длинные вьющиеся волосы по плечам. Наэлектризованные, залитые контровым солнечным светом, они шевелились как живые. «Словно змеи на голове Медузы Горгоны», – подумал человек.
– Помнишь, как ты гладил мои вечно непослушные волосы, мой преданный идальго?! Как слагал неловкие, но такие сердечные юношеские стихи? Почему в твоих глазах я читаю смятение? Ты сомневаешься во мне? Ты мне не веришь? Не бойся, Илюша. Твоя Альдонса из Эль-Тобосо спасет тебя.
Ева нежно прильнула к человеку, прижавшись щекой к его лицу, левой рукой гладила его по затылку, а правой резко, с хрустом вонзила шип заколки в самое сердце. Из раны потекла теплая кровь. Человек охнул и дернул головой, но Ева крепко держала его за затылок, все глубже вонзая иглу заколки в грудь копии Ильи.
– Мерзкий оборотень в облике жертвы! – шептала она, глядя в стекленеющие глаза. – Гори вечно в аду! Пусть черви пожирают твою черную душу! Пусть плоть твоя гниет заживо! Пусть вечно мучают тебя крики и стоны умученных тобой людей!..
От резкой боли в груди, обильного кровотечения и нарастающей тампонады сердца Нестор слабел, постепенно теряя ясность сознания. Лицо Евы теперь расплывалось, и в фокусе оставались только ее яростные глаза с маленькими зрачками, в которых отражалось искаженное болью лицо убитого им Ильи. Да еще эти вьющиеся змеи на голове…
– Ведьма… – простонал Нестор и выстрелил в Еву.