Воротишься на родину. Ну что ж,
Гляди вокруг, кому еще ты нужен…
Он проснулся от чувства жажды. Нестерпимо хотелось пить, во рту и гортани – знойная высохшая пустыня. Опять Сирия? Ничего не помню. В ушах звон, как после контузии. Солнечный свет пробивается сквозь веки оранжевой мутной полосой. Слабость в теле, боль в голове. Руки, ноги в онемевшем бесчувствии. Опять ранен? Тяжело, легко? Лишь бы не в плену. Сколько пролежал под солнцем?
Кирилл, сцепив зубы, чтобы не застонать – кто знает, где он, не выдать бы себя, – осторожно повернул голову набок. Шея затекла и ныла. Дыхание громкое, со свистом. Лишь бы легкие не были задеты. Выдержал минуту, унял бой сердца и осторожно открыл слезящиеся глаза. Белый туман, все не в фокусе. Спокойно, брат, не впервой. Закрыл глаза, выждал. Открыл опять. Белая стена. Сознание и способность к анализу возвращались вместе с просыпающимся к жизни организмом. Понял, почему такое громкое дыхание и что тянет шею – кислородная маска. Он в больничной палате, и это прекрасная новость, а главное, определенность.
Повернув голову в другую сторону, сквозь уходящую пелену он стал рассматривать детали. Вот дверь в палату, на матовой поверхности которой тисненый логотип «Государственный фонд „Защитники Отечества“». Значит, в военном госпитале. Слава богу, свои. В окне – белое небо и покачивающиеся от ветра заснеженные верхушки деревьев. Значит, зима, и, получается, без сознания он провалялся около полугода? Как там ребята на фронте?..
Деятельная натура бежит унылой стабильности. А значит, нужно мобилизоваться и побыстрее отсюда сбежать.
Онемение рук и ног постепенно проходило. Минут через двадцать разминки в горизонтальном положении он снял слабой еще рукой кислородную маску, жадно и глубоко впустил в легкие воздух с типичным больничным привкусом. С трудом цепляясь за поручень, сел на кровати, вызвав тахикардию и ощущение полной обессиленности. Чтобы отвлечься от головокружения и подташнивания, сосредоточился на созерцании пейзажа за окном, который не таил никаких открытий. Традиционный вид на госпитальный парк, небоскребный остров Москва-Сити и многочисленные строительные краны как указатели неуемных девелоперских амбиций столицы.
Невесть откуда прилетевшая ворона уселась на ветку, осыпавшуюся комьями пушистого снега, и стала бесцеремонно наблюдать за сидевшим на больничной кровати человеком, поворачивая свою любопытную голову то левым черным глазом, то правым. Человеку такая бесцеремонность не понравилась, и он переключился на осмотр больничной обстановки. Добротная, светлая, вместительная палата с комфортной кроватью-трансформером, современнейшим прикроватным кардиомонитором, вероятно, китайским телевизором, удобными анатомическими креслами, приоткрытой раздвижной дверью, ведущей в уборную и душ, соответствовала уровню четырехзвездочного люкса. В качестве бонуса к комфорту на прикроватной тумбочке был замечен блок от «умного дома».
Кирилл посмотрел в зеркало, висевшее на двери, и увидел свое отражение: вроде такой же, только исхудавший и с бородой.
Военный человек живет приказом, а если приказывать некому, то приказы он отдает себе сам. Приказал встать – и встал. Отвыкшие от нагрузки ноги ожидаемо подкосились, и он, хватаясь за кровать, едва не рухнул на пол, если бы не вбежавший в палату врач, ошеломленный нежданным пробуждением пациента:
– Милейший, вам нельзя переутомляться! Ну-ка присядем.
Доктор перетащил в кресло повисшего на нем пациента и уселся напротив. Это был худощавый, немного сутулящийся мужчина лет шестидесяти, с пытливыми, но чуть безумными глазами, благородной сединой и подвижной мимикой. На кастинге кандидатов на роль сумасшедшего ученого-гения ему бы не было конкурентов.
– Вы очнулись! Наш новый биопрепарат для нейропротекции и регенерации – просто фантастика! Невероятный таргетный результат!
Врач артистичным движением свинтил крышку бутылки, налил себе в стакан воды и выпил:
– На Нобелевку не соглашусь. Мелко… Премия Шао. Лучше Госпремия! Минимум! Так… Что это я? Быть знаменитым некрасиво, не это подымает ввысь… Я ведь это вслух сказал? – Доктор отмахнулся от навязчивых мыслей и обеспокоенно посмотрел на электронные часы. – А у меня, похоже, давление подскочило.
– Штормит, док? – сочувственно, еле ворочая от слабости языком, произнес пациент.
– Давление-то в норме, пульс – в темпе presto, – признался медик и сам себя успокоил: – Сейчас нормализуемся.
Закрыв глаза, он трижды глубоко вздохнул и медленно выдохнул, а затем внимательно уставился на пациента.
– Водички? – с участием поинтересовался доктор и, не ожидая ответа, налил, с любопытством ученого наблюдая, как пациент неспешно и мелкими глотками пьет воду. В этом угадывались самоконтроль и военный опыт выживания в пустыне.
Доктор протянул пациенту руку.
– Будем знакомы. Как велите вас величать?
Пациент уверенно, с улыбкой человека, понимающего причину вопроса, пожал руку:
– Кирилл Ратников. Это я помню. Где я?
Доктор, впечатленный твердостью рукопожатия и речи, удовлетворенно кивнул и ответил:
– Вы в полной безопасности. Под контролем физиолога, психиатра и реабилитолога академика Леонида Михайловича Бродского, главврача этого богоспасаемого Президентского реабилитационного центра, то есть меня.
– Не слышал о таком центре. И давно я лежу этаким… ваххабитом?
Академик удивленно поднял брови, а потом, смекнув, улыбнулся:
– Вы про бороду?.. Дорогой мой человек. Чтобы не впасть в регрессивное состояние – а это не в наших с вами интересах, – никаких лишних вопросов. Важно самому все вспомнить. И это, уверяю вас, произойдет в свое время. Сейчас же, героический мой, вам показано спать, есть и лечиться. Вести, извините, ботанический образ жизни.
– И все-таки. Что со мной было?
– Военная контузия, милейший. И кома.
– Как-то меня мутит…
– Радуйтесь, это в вас жизнь возвращается. А сейчас мы приляжем, верно? – предложил Бродский и, не дожидаясь ответа, нажатием кнопки на пульте перевел комфортное анатомическое кресло Кирилла в горизонтальное положение. – Сейчас спокойно, не спеша, andante[25], как говорят музыканты, вас осмотрим.
Достав фонарик, академик с нескрываемым удовольствием приступил к осмотру пациента.
– Та-а-ак. В левом глазике небольшой мидриаз. Делаем а-а-а, – Бродский забавно приоткрыл рот, показывая, чего ждет от Кирилла.
Вздохнув, Ратников сделал, что его просили.
– Чудесный язычок. Что-то еще о себе помните? – как бы невзначай спросил доктор, ощупывая лимфатические узлы на шее Ратникова.
– Тысяча девятьсот девяносто второго года рождения. Майор.
– Респект! Родителей, семью помните?
– Не помню…
Академик поднял левую руку Кирилла, согнул ее в локте, разогнул и, вернув на кресло, успокоительно произнес:
– Значит, пока и не нужно. – Взявшись за осмотр правой руки, он словно невзначай продолжил опрос: – Может, что-то иное всплывает в памяти?
– Не пойму, сон это или воспоминание? Девочку помню, какую-то очень знакомую. Идет по коридору, ей что-то угрожает. Не помню что. Пытаюсь помочь, но каждый раз безрезультатно.
– Мы обязательно с этим поработаем, неравнодушный вы наш человек. Когда немного окрепнете.
Завершив осмотр, академик Бродский вызвал медбрата, который подвез кресло к кровати и помог Ратникову на нее перебраться. Все это время Леонид Михайлович с восторгом, а то и с умилением смотрел на своего пациента.
– Послушайте, товарищ боец, я от вас в тихом врачебном восторге – речевые, когнитивные функции…
– …моторика, – встрял медбрат.
– …и это тоже – всё в очень-таки обнадеживающем состоянии.
– Не могу не разделить ваш тихий восторг. Как у нас говорят, не стал покойником, будешь полковником.
– Это вот сейчас был сарказм! Любопытно, это генетика или действие препарата?
– А что, ваши чудо-таблетки тонизируют чувство юмора?
– Увы, такой побочки у них не наблюдалось. А жаль. Но мы только приступили к клиническим испытаниям. Вот понаблюдаем вас и поймем.
– Леонид Михайлович, а может так случиться, что я чего-то не вспомню?
– Мозг не мышца, перегружать не стоит. Постепенно восстановитесь, любопытный вы наш.
– Нам бы ускориться. Стыдно отлеживаться, когда братья на фронте воюют.
– Да побойтесь Бога! Вы только из комы вышли! Армии доходяги не нужны, товарищ офицер, – вежливо, но безапелляционно подвел итог разговору Леонид Михайлович. – На сегодня всё! Спать! – И уже обращаясь к медбрату: – Сделайте укольчик! По протоколу.
Кирилл посмотрел в окно. Смеркалось. Московское небо заволокло серо-синей пеленой, сквозь которую пробивались наискось крупные хлопья снега. Снаружи на запорошенный подоконник вспорхнула синица и теперь с любопытством театрала, опоздавшего к началу спектакля, разглядывала мизансцену в палате. Укол подействовал: постепенно все вокруг стало терять очертания и предметность, голоса академика Бродского и суетящегося медбрата превратились в нераспознаваемый гул, и только желтогрудая зрительница-синица, крутившая свою черную с белыми щечками головку, осталась перед глазами. Перед закрытыми глазами уснувшего Кирилла.