Вот только дело было в том, что мы не говорили о моей матери. Мы не говорили ни о её смерти, ни о жизни. По крайней мере, довольно долго не говорили. Но бабушка говорила глазами. Ночами она часто плакала. Я это слышала, когда лежала без сна в своей постели.

Днём она готовила, варила. А если не варила, то пекла. Я ела гуляш и слоёные коржи «эстерхази», лечо и клёцки, ракотт-крумпли и турогомбоц. Еда бабушки напоминала мне о том вечере, когда у нас в гостях была Лея. И хотя воспоминание об этом ввергало меня в печаль, но эта еда, конечно, была вкуснее, чем макароны с томатным соусом или пицца глубокой заморозки.

Когда я пожаловалась Луне, что бабушка целыми днями топчется на кухне, она сказала:

– Она потеряла свою дочь. Она даже не смогла её похоронить. Она готовит, чтобы оставаться в живых.

Когда я рассказала Ахмеду, что почти целый день просидела в своей комнате, он ответил:

– Ты сама себя посадила в тюрьму, а твоя бабушка разгуливает на свободе.

После этого я оставила дверь своей комнаты открытой.

Не прошло и минуты, как бабушка уже сидела рядом со мной на краю моей кровати. Она взяла мои руки. Взяла их так осторожно, будто они были хрупкими.

– Я обещала твоей матери заботиться о тебе, – сказала она. – Если она умрёт, я обещала ей о тебе позаботиться.

– Когда это было? – спросила я и смахнула слезу.

– Когда ты родилась, – сказала бабушка.

– Но почему? – хотела я знать. Я вспоминала всё то, что моя мать рассказывала мне о бабушке. Я думала обо всём том, что произошло.

– Ты же моя внучка, – сказала бабушка.

– Но ты же меня совсем не любила! – сказала я.

Бабушка вздохнула:

– Это неправда. Я же тебя совсем не знаю. – Бабушка встала. Она была уже почти в прихожей и тут повернулась ко мне: – Поможешь мне сделать бейгли?

– А что это такое?

Бабушка улыбнулась:

– Неужели мать тебе их никогда не пекла?

– Она делала оладьи. Самые вкусные в мире.

– Бейгли у нас считаются лакомством. Их можно начинять маком или грецкими орехами, – сказала бабушка. – Вообще-то их едят на рождество.

– Я люблю грецкие орехи, – сказала я и встала.

Перед тем как бабушка начала печь, она разыскала и собрала всё, что ей понадобится. Она достала из холодильника яйца, сливочное масло, молоко и дрожжи, а всё остальное взяла из кухонного шкафа. Поставила все ингредиенты на стол, с ними и кухонные весы, которые я вообще видела впервые. Потом она повязала фартук.

– Теперь мы можем начинать, – сказала она. – Сперва мы всё взвесим.

Я взвешивала муку, сахарную пудру, масло, грецкие орехи и изюм, складывая всё в тарелку. Бабушка размешала дрожжи и немного сахарной пудры в тёплом молоке, добавила муку, соль, масло и яйца.

Замешивая всё это, она запела. Я не могла поверить, что эти звуки исходили из неё. Её голос звучал как летний бриз перед грозой, как последнее объятие, как любовное письмо без получателя.

Я знала эту песню. Это была Szerelem, szerelem Марты Шебештьен. Szerelem означает любовь.

– Я часто пела её твоей матери, когда она была маленькая, – сказала бабушка, и слёзы закапали в тесто. Она промокнула глаза фартуком и накрыла тесто влажным полотенцем для посуды. – Теперь приготовим начинку.

Мы вскипятили воду с сахарной пудрой, и я добавила туда молотые грецкие орехи. Бабушка попробовала начинку.

– Орехи с моего дерева были вкуснее. Ты знала, что в нашем саду в Венгрии стоит ореховое дерево?

Я помотала головой.

– Твоя мать всегда залезала на это дерево, когда ей было грустно.

– Часто она грустила? – спросила я. Мне представилось, как моя мать, выпятив нижнюю губу и скрестив на груди руки, сидит на дереве и отказывается слезать.

– Когда умер Мартон, она, считай, только на дереве и сидела. – Бабушка замолчала и стала крошить бисквит. – Сними, пожалуйста, кастрюлю с плиты.

Я сделала, что она сказала, и подмешала туда крошки, изюм и натёртую лимонную цедру. Пахло как в кондитерской, и я была уверена, что сейчас все соседи начнут нам звонить, чтобы узнать, что это происходит у нас в квартире.

– Теперь надо остудить, а когда тесто поднимется, продолжим, – сказала бабушка. – А я пока передохну немного.

Полтора часа спустя бабушка сняла посудное полотенце с миски и ткнула тесто пальцем.

– Очень хорошо, – сказала она. – Тесто должно быть такой же консистенции, как мочка уха.

Потом она посыпала мукой рабочую поверхность стола и раскатала тесто на два прямоугольника. Я намазала тесто начинкой, и бабушка показала мне, как скатать вместе два пласта. Она помазала бейгли взбитым яйцом и накрыла посудным полотенцем.

– Что, теперь снова ждать? – спросила я.

Бабушка кивнула:

– Да. И потом, когда мы смажем бейгли яичным белком, ещё последний раз перед тем, как сунуть их в духовку. Не выпить ли нам чаю?

– Давай, – сказала я.

Бабушка поставила воду, а я рисовала пальцем узор в муке на рабочей поверхности стола. Потом мы сидели за столом напротив друг друга и прихлёбывали горячий чай.

– Я не хотела, чтобы так случилось, – вдруг сказала бабушка.

Я подняла голову и посмотрела ей прямо в глаза. Впервые с тех пор, как умерла моя мать, я посмотрела на бабушку прямо. Я увидела её лицо, морщины на лбу и вокруг рта, так похожие на материнские глаза.

– Я не хотела, чтобы случилось вот это всё, – повторила бабушка, и я услышала: «Мне очень жаль». – Твоя мать была моим единственным ребёнком, – сказала она, и я услышала: «Я любила её».

– Но ты её била! – возразила я, и у меня в горле образовался толстый комок.

Бабушка отложила ложечку в сторону.

– Всё сложно, – сказала она.

Я не понимала, чего сложного в том, чтобы не распускать руки.

– Иногда из-за любви делаешь глупейшие вещи, – сказала бабушка.

Я терпеть не могла эти ответы, увиливающие от вопроса.

– Ты признаёшь, что смывала таблетки в унитаз? – спросила я.

Бабушка избегала моего взгляда. Потом она кивнула.

– Но зачем?

– Я хотела остаться здесь и всё уладить. Я не хотела, чтобы твоя мать отослала меня, потому что я выздоровела.

Голос у неё дрожал.

– А почему ты сразу в этом не призналась?

Она пожала плечами:

– Побоялась, наверное.

– Когда боишься, то делаешь не то, что нужно.

– Ты говоришь, как твоя мать, – сказала бабушка и выпила последний глоток из своей чашки. – Она всегда умела находить красивые слова.

Потом я съела кусочек бейгля прямо с горячего противня. Сладость растеклась по моему телу и утешила меня. Пока я ела, бабушка привела кухню в порядок. Она помыла посуду, вытерла рабочую поверхность стола. Потом наколола кассовый чек на пику для записок. Я надеялась, что она не ходит за покупками в один из тех супермаркетов, где тележка с продуктами стоит почти столько же, сколько годовой проездной на автобус. Я взглянула на этот чек, и кое-что бросилось мне в глаза.

Я забежала сперва в свою комнату, чтобы взять свидетельство о рождении и сертификаты. Потом – в гостиную и взяла из шкафа деревянную шкатулку моей матери. Кассовый чек хотя и выцвел, но адрес супермаркета был ещё виден. Я поискала это место по моему атласу. Оно располагалось недалеко от того места, где моя мать посещала курс народного университета. Между окончанием курсов А2 и С2 было полтора года. А1 не было вообще.

Я поставила шкатулку на стол в гостиной, прямо перед носом бабушки.

– Вот вещи, которые хранила моя мать. Я не знаю, что они значат.

Бабушка отложила в сторону своё шитьё, и я положила ей на колени фото.

– Это рука моего отца? – спросила я.

– Ты шутишь? – спросила бабушка и отрицательно помотала головой.

– Это он?

– Я не знаю! Это всего лишь рука! Я никогда не видела твоего отца! Твоя мать меня с ним не познакомила. И он о вас совсем не беспокоился.

– Она жила на севере, да? – спросила я.

– Твоя мать не оставила адреса, когда исчезла.

Я не понимала, что имеет в виду бабушка.

– Я думала, она уехала в Будапешт, чтобы стать балериной? – допытывалась я.

– Это было в первый раз.

– Она что, сбегала дважды?

Бабушка кивнула:

– И оба раза это была дурацкая идея. Но такова уж была твоя мать. Мечтательница.

Я скрестила на груди руки.

– Во всяком случае, она танцевала в Лебедином озере как прима-балерина.

Бабушка подняла брови:

– Это она тебе рассказывала?

Я кивнула.

Бабушка издала глубокий вздох.

– Я видела, что ты нашла её пачку. Но пачка сама по себе ещё не делает танцовщицу прима-балериной.

– Зачем ей было меня обманывать? – спросила я бабушку.

– Почём я знаю! Привычка! Она постоянно обманывала!

Я подумала про лживость самой бабушки, но ничего не сказала.

Бабушка вернула мне порванное фото. Потом принялась рыться в шкатулке.

– Что это за вещи? – спросила она и сперва извлекла флакон с духами, потом компакт-диск, а потом кассовый чек.

– Я думала, ты мне это скажешь.

– Я знаю о твоей матери меньше, чем ты, вероятно, считаешь. – Бабушка немного помолчала. – У неё были свои тайны. Как и у каждого.