Я снова и снова загадывала желание, чтобы бабушка исчезла. Я закрывала глаза и заставляла её исчезнуть, как фокусник заставляет исчезнуть кролика. Я мысленно засовывала её в чемодан, закрывала крышку, а когда снова её открывала, бабушки там не оказывалось.

Но постепенно я привыкала к тому, что она была у нас. Дни шли за днями, и чаще всего вечером я уже не знала, у какого врача она была утром.

Первый врач, к которому Ахмед отвёз бабушку, был домашний врач общей практики. Он обследовал бабушку и потом отправил её к ушнику, чтобы выяснить, отчего у неё кружится голова, но отоларинголог не нашёл причины. Зато он обнаружил, что бабушка обладает на удивление хорошим слухом. После этого моя мать и бабушка опять сидели в приёмной у домашнего врача. Тот направил бабушку к кардиологу, и кардиолог провёл с ней целую серию тестов: ультразвук, электрокардиограмма, ЭКГ под нагрузкой – и прописал ей долговременную ЭКГ. С сердцем у бабушки всё оказалось в полном порядке. Но она всё равно настаивала на том, что с ней что-то не так.

– Оно то пропустит удар-другой, то двоит, то бьётся учащённо, просто какой-то хаос, – сказала она, и кардиолог обследовал её второй раз. Он пришёл к тому же результату, что и раньше: сердце бабушки было исправно, как у юной девушки.

На третьей неделе я уже потеряла нить событий. Помню только, что бабушка ходила ещё к гастроэнтерологу, ортопеду, диабетологу, аллергологу, неврологу и ревматологу. Правда, я не могу поручиться, что перечислила их в правильной последовательности.

И моя мать тоже потеряла терпение на третьей неделе. Правда, она бы в этом никогда не призналась. Но я и так это знала.

– Стоит только однажды начать ходить по врачам, и уже никогда не остановишься, – сказала она. И тут же добавила: – Спущусь-ка я ненадолго.

Прождав её час, я отправилась на поиски.

Я нашла её в «ниссане».

– Ваши документы! – потребовала я низким голосом полицейского. Моя мать вздрогнула. Стекло было наполовину опущено. Вся машина пропахла дымом. Пепельница стояла на пассажирском сиденье, мать смастерила её из фольги. В ней лежали три окурка, все выкуренные лишь наполовину.

– О господи, как ты меня напугала! Зачем? – рассердилась моя мать и быстро загасила следующий окурок. От трупа сигареты поднималась последняя, тонкая струйка дыма. Я знала, что моя мать тайком курила, и она, вероятно, знала, что я тоже покуриваю.

– Ха! Ты сбежала, – сказала я.

– Вовсе нет, – сказала моя мать.

– Потому что у тебя больше не хватает терпения на собственную мать.

– Это не так, – сказала она.

– Можешь спокойно признаться, что ты бы предпочла сейчас лежать на пляже во Франции и поджариваться на солнце, потягивая сок кокосового ореха…

– Мне не в чем признаваться, потому что это не так, – сказала моя мать.

– Поднимешься со мной?

– Да, сейчас. Ты иди, я скоро.

Я вздохнула и ушла.

Когда я вернулась в квартиру, бабушка лежала на кушетке и слушала музыку.

– Марта Шебештьен?[8] – спросила я.

Бабушка села. Она вся светилась, как будто кто-то зажёг внутри неё свечку.

– Откуда ты знаешь Марту? – спросила она, как будто певица была её подругой.

– Мне нравится венгерская музыка, – сказала я. – А «Андо Дром»[9] ты знаешь?

Бабушка отрицательно помотала головой.

Я пошла в свою комнату, взяла с полки компакт-диск и дала его бабушке.

– Цыганская музыкальная группа? – спросила она.

– Да.

Я поставила диск, и глаза бабушки заблестели. Она тут же начала покачиваться в такт.

– Очень красиво играют! – воскликнула она, и я уменьшила громкость. – А я и не знала, что эту музыку можно купить и в Германии.

– Я беру диски напрокат в библиотеке, – сказала я.

– Очень красиво, – ещё раз сказала бабушка. – Никогда нельзя забывать, откуда ты родом.

В этот момент в гостиную вошла моя мать.

– Что здесь происходит?

– Вечеринка, – сказала я.

– Ну-ну, – сказала моя мать. – Это худшая вечеринка, на какой мне приходилось бывать.

– Тебе виднее, – сказала бабушка.

Моя мать метнула в сторону бабушки резкий взгляд.

– Ко скольки тебе сегодня в бар? – спросила я у матери.

– К восьми, – сказала она.

– У нас ещё пять часов! – прикинула я. За пять часов можно было сходить в бассейн, съесть в городе мороженое, можно было посмотреть два фильма и побродить по блошиному рынку.

– Сварю-ка я нам что-нибудь, – сказала бабушка. – Скажи своей подруге, что мы приглашаем её сегодня на ужин.

– Ты бы сперва спросила, согласны ли мы, – сказала моя мать.

– Согласны ли вы сегодня вечером съесть что-нибудь, что не начинается со слов «глубокая заморозка»? – спросила бабушка. – Вам надо бы есть побольше овощей!

Я ухмыльнулась.

Но моя мать совсем не находила в этом ничего забавного. Она скрестила на груди руки, и вид у неё был такой, будто её того и гляди стошнит.

Я понятия не имела почему, но мне казалось, будто моя мать раздражалась тем сильнее, чем лучше было понимание между мной и бабушкой. Конечно, я предпочла бы остаться вдвоём с моей матерью. Но что-то было непохоже на то, что бабушка так уж скоро уедет от нас. И я пыталась заключить с ней мир, коли уж она здесь.

Иногда я с ней немного болтала, когда моя мать уезжала на работу. Тогда бабушка чаще всего рассказывала мне что-нибудь про Венгрию.

Она рассказывала, что кубик Рубика изобрёл венгр, что в Венгрии растёт самая крупная в мире паприка («Она может достигать пятидесяти сантиметров!»), что дети и пенсионеры могут там ездить бесплатно на автобусах и на метро и что венгерские родители должны выбирать имя своему ребёнку из списка.

– Что это ещё за список? – спросила я.

– Список с законодательно разрешёнными именами. Они отобраны академией наук.

– А есть в этом списке имя Билли?

– Разумеется, нет! – сказала бабушка. – Поэтому твоё настоящее имя Эрцсэбет.

– А мама ничего мне не рассказывала про список. Она говорила, что Эрцсэбет меня назвали потому, что ты была против Билли.

Бабушка рассмеялась. Этот звук немного походил на лай собаки.

– Твоя мать всё равно делает так, как она хочет. Потому и хорошо, что для такого случая существуют законы.

Иногда она пыталась что-нибудь вызнать от меня о моей матери. Однажды бабушка сказала:

– Твоя мать хотела, чтобы тебе было лучше. Она надеялась, что в Германии у тебя будет лучшая жизнь.

– «Лучшая жизнь»? – переспросила я.

Бабушка кивнула:

– Да. Образование и, как, бишь, это называется?

Я понятия не имела, какое слово она ищет.

– Больше социальных благ в распоряжении. Так говорят по телевизору.

Мы немного помолчали. Потом бабушка сказала:

– Твоя мать всегда хотела уехать. Потому и сбежала.

– В Германию или как?

– Сперва в Будапешт. Я чуть с ума не сошла от тревоги за неё. Ей было всего четырнадцать.

– Что? И ты её не разыскивала?

Бабушка отрицательно цокнула языком:

– Она бы этого не хотела.

– Почему?

– Когда умер отец Марики… – начала бабушка. Какое-то время она смотрела на свои руки и молчала. Потом наконец сказала: – Если убрать из пазла одну детальку, вся картина разваливается.

– И что она делала в Будапеште? – спросила я.

– Она хотела стать танцовщицей.

Я представила себе мою мать. Её руки и ноги были гораздо грациозней и длиннее, чем мои. Я вспомнила, как она прыгает с десятиметровой вышки, как она владеет своим телом. Всегда, когда она входила в воду, я мысленно отматывала плёнку назад. И тогда она летела вверх, на платформу.

– И что же было потом? – спросила я.

– А ты лучше спроси об этом у неё самой, – сказала бабушка. И принялась за своё вышиванье. Голова монгольской степной лошадки была у неё уже готова.