Бабушка не пробыла у нас и половины дня, как уже все свои вещи перетащила в мою комнату.

Её чемодан лежал раскрытым в прихожей, потому что не прошёл бы в мою дверь. Бабушка вынимала из него свою одежду стопку за стопкой и складывала на мою кровать. Моя мать ей помогала. А я стояла, привалившись к письменному столу, и смотрела на всё это.

Потом бабушка открыла мой платяной шкаф. Энергичным движением руки она отодвинула мои вещи в сторону.

– И это всё? – спросила она. – У юной девушки должно быть больше платьев.

Бабушка выглядела такой озабоченной, как будто узнала, что у меня выпали все зубы оттого, что я не ем овощи.

– Я не особо озабочена шмотками, – сказала я, пока моя мать ещё не успела раскрыть рот. Это была, конечно, только половина правды.

Бабушка принялась развешивать на плечики свои юбки. Казалось, она вообще носила только их. Одна была страшнее другой. Все были узорчатые, с ярким рисунком.

Когда она разместила свои платья, настала очередь остального. Оно лежало на дне чемодана. Бабушка постепенно – одна вещь за другой – превращала мою комнату во что-то вроде сундука. Под конец я её больше не узнавала.

– Постарайся не переживать, – сказала мне мать.

– Поздно, – прошипела я.

На моём подоконнике выстроились в ряд фарфоровые фигурки. Я к ним не очень-то присматривалась, но заметила деву Марию, один раз с Иисусом и один раз без, и опознала пару ангелов.

На стене, у которой стояла моя кровать, висели два постера. На одном была надпись: «Everything you can imagine is real»[7]. Это была цитата Пабло Пикассо. На другом постере был изображён пристреленный голубь. Он кренился в воздухе с выпученными глазами.

Оба эти постера я любила.

Но бабушка сняла постер с голубем и положила его лицом вниз на мой письменный стол.

– Кто же вывешивает такое по собственной воле? – спросила она.

– А что с ним не так? – спросила я.

– Безвкусица.

Я сказала ей, что художник раньше был участником уличной банды. Я сказала ей, что в тюрьме он пришёл к Богу и к искусству и теперь стал очень богат, но бабушка больше не слушала.

– Пейзажи, написанные маслом, – шепнула мне моя мать. – Для неё существуют только пейзажи, написанные маслом. Или картины с Иисусом.

Бабушка и впрямь повесила потом такой пейзаж рядом с постером, цитирующим Пикассо, правда, не в масле. То было фото Балатона, сделанное с высоты птичьего полёта. Я бы и не знала, что это Балатон, если бы там не стояла надпись “Gyönyörü Balatonunk”. Это означало нечто вроде «нашего прекрасного Балатона».

Потом она попросила у моей матери гвоздь и молоток. Она встала на мою кровать коленями, вбила в стену гвоздь и повесила на него деревянный крест.

Я находила, что она очень даже подвижна для старой, больной женщины. Но потом я подумала, что она вовсе не так уж и стара, по крайней мере для бабушки. Ей было шестьдесят. Просто моя мать родила меня, когда была ещё совсем юной.

Когда крест уже висел, бабушка убрала с ночного столика мои книги и вместо них поставила Иисуса. Он был из фарфора и тащил на себе собственный крест. Рядом с ним она положила две Библии и чётки.

– Зачем ты привезла две Библии? – спросила я.

– Если одна потеряется, у меня останется другая, – сказала бабушка.

Потом она ещё раз изменила порядок расстановки, и в конце концов Иисус расположился на Библиях. Будто он их охранял.

Мне пришлось убираться отсюда.

Под вечер я отправилась к Лее. Бабушка уже легла спать, а мать уехала на работу.

Лея жила со своими родителями совсем недалеко, но её жизнь была голливудским вариантом моей. Позади набережной, дом номер 5. Там все мои мечтания обретали имя. Дом, в котором жила Лея, был огромный. В нём было три этажа, и каждый этаж был больше квартиры, в которой жили мы с матерью. В дом можно было входить только без обуви, так там было чисто.

– Как узнать, есть ли у человека деньги? – однажды спросила моя мать.

– Может, по машине?

Моя мать помотала головой и сказала:

– По чистящему средству. У кого нет денег, моет квартиру с уксусом. А другие берут моющее с лавандой. В бутылке его вполовину меньше, а стоит оно в два раза дороже.

Конечно же, у них в прихожей пахло лавандой.

У каждого была своя комната, у Леи была даже своя отдельная ванная. А позади дома располагался сад. В нём кресло-качалка, собачья будка и бассейн. У Леи была большая семья: мать, два брата и отец. И не тот, что сидит дома и пьёт пиво, – он работал в банке, а после работы ехал на своём «мерседесе» за покупками. И покупал он не в дискаунтерах. В рекламные брошюры он не заглядывал. И не знал, где со скидкой молоко, а где стиральный порошок. Я ещё в самый первый раз, когда пришла к ним, заметила маленькую табличку на их почтовом ящике: «Без рекламы!» По субботам отец Леи часто проводил время с сыновьями, а Лея болталась по городу с матерью.

Мать Леи не работала.

– Она занимается работой на общественных началах, – говорила Лея. – Спасает румынских бродячих собак.

– Билли, радость моя! – воскликнула мать Леи и раскрыла объятия. – Входи! Беги сразу наверх, Лея тебя уже ждёт. Или хочешь что-нибудь покушать? Сегодня у нас на обед жаркое из ягнёнка с зелёным горошком.

Я поблагодарила и отрицательно помотала головой.

Интересно, мать Леи когда-нибудь перестанет обращаться с нами как с маленькими детьми? И вечно совать голову в дверь. То она принесла нам домашнее печенье и банановые молочные коктейли. То она пришла забрать посуду, а ещё она задерживается у нас при малейшей возможности, чтобы поболтать. Я не знаю, как к этому относиться. С одной стороны, я хотела бы остаться с Леей наедине, а с другой стороны, печенье чертовски вкусное.

Лея лежала на своей кровати на животе и даже не взглянула, когда я вошла. На ней была мини-юбка в красную клетку, а её босые ступни, казалось, парили в воздухе. На правой щиколотке она носила серебряную цепочку с маленькими подвесками. Майка у неё задралась, оголив загорелую спину. Длинные светло-золотые волосы падали ей на плечи тяжёлыми, гладкими прядями.

– Привет, – сказала я и помахала, и тут Лея заметила меня и сняла наушники.

– Привет-привет, – сказала она, завела прядь за ухо и улыбнулась мне.

Та самая улыбка. С самого начала я залипла на эту улыбку, как сахар прилипает к влажной детской ладошке.

– Ну, как там с твоей бабушкой? – спросила Лея и подвинулась, давая мне место.

– Да ничего, – сказала я, садясь на кровать рядом с ней. Потом я рассказала ей про все фарфоровые фигурки, про кресты и Библии в моей комнате. Глаза Леи выпучивались всё больше.

– Она живёт в твоей комнате?

– Да.

– Ну и дела, – сказала Лея. – И надолго она приехала?

Я пожала плечами.

– Не навсегда. По крайней мере, так сказала моя мать. Но разве человек складывает в чемодан весь свой дом, если уезжает всего на несколько дней?

– А хочешь, живи здесь, – сказала Лея. – Места у нас хватит.

Комната Леи была вдвое больше моей и втрое красивее как минимум. У неё была кровать – из этих модерновых, которые чуть ли не лежат на полу. Белая и простая, она выглядела очень благородно. Лея хотела как можно дальше отойти от всего этого «розового, которое всё в цветочек». Но больше всего мне нравился туалетный столик Леи. Деревянный, белый и с овальным зеркалом. Перед столиком стоял подходящий маленький пуфик с тёмно-зелёной бархатной обивкой. На столе расположились баночки и тигель, лежали кисточки разных размеров и зажимы для волос. И стояло дерево для украшений, на нём висели бусики, браслетики и серьги.

Не то чтобы я так уж часто красилась или носила побрякушки, даже если бы я могла их себе позволить. Это было излишество, которое меня очаровывало.

– Не пойти ли нам в бассейн? – спросила Лея.

– Я не взяла с собой купальник, – сказала я.

– Можешь взять какой-нибудь из моих, – сказала Лея, встала и открыла свой платяной шкаф. Но у Леи вообще не было цельных купальников, только бикини. Верхняя их часть была мне великовата, и, разглядывая себя в зеркале, я сама себе казалась незнакомой.

Когда мы спустились вниз, там никого не было.

В гостиной Лея отодвинула в сторону большую стеклянную дверь, ведущую в сад, и кондиционер перестал гудеть. Бассейн раскинулся перед нами, голубой и гладкий. Мне вдруг захотелось нарушить гладь этой воды, плюхнувшись в неё с разбегу седалищем.

Лея вытащила на солнце двуспальный лежак и постелила на него большое полотенце, и мы улеглись на мягкую подстилку. Через пару минут Лея потянулась к бутылке с маслом от солнца.

– Повернись на живот, – сказала она.

Я никогда не обгорала. Может, где-нибудь на юге и обгорела бы, думаю. Но протестовать не стала. Масло пахло кокосовым орехом, и Лея не торопилась. Она тщательно распределила масло по моей спине, а потом стала его втирать.

Я закрыла глаза. Внезапно оказалось не так уж плохо быть не во Франции.

– Вот вы где, мои красавицы! – вырвала меня из дремоты мать Леи. Я жмурилась в тени, солнце скрылось за домом, стоящим наискосок напротив. Лея лежала на последнем пятнышке солнечного света в бассейне, на надувном островке.

– Через десять минут будет готова еда, – сказала мать Леи и скрылась в доме.

Всякий раз, когда я была у Леи, меня приглашали к столу.

В гостиной был обеденный уголок, и мы сели к большому дубовому столу.

– Кое-что лёгкое, в такую жару, – сказала мать Леи, внося тарелки. На каждой тарелке лежало по два гавайских тоста, а на столе стояла большая миска с салатом.

– А где папа? – спросила Лея.

– Он придёт позже. Ему ещё надо работать, – сказала мать Леи, накладывая салат нам на тарелки.

– Опять работать? – недовольно спросила Лея, но её мать уже повернулась ко мне:

– Билли, как дела у твоей матери?

– Спасибо, хорошо.

– Тогда я за неё спокойна, – сказала она.

– А что такое, в чём дело? – встревожилась Лея.

– Ах, просто она не была на родительском собрании, – сказала мать Леи. – Правда, это было уже последнее собрание в старом учебном году.

– Мама! – с укоризной сказала Лея.

– Ей нужно было работать, – объяснила я, но это была ложь. Моя мать терпеть не могла родительские собрания. А с тех пор, как мать Леи стала членом родительского комитета, и вообще перестала туда ходить. Но раньше иногда ходила, если родительское собрание случайно приходилось на день под девизом «я-всё-таки-должна-быть-хорошей-матерью». Но чаще всего она просто полагалась на то, что я расскажу всё, что ей нужно знать.

– Кому-нибудь добавки?

Я отказалась, но мать Леи всё равно положила мне на тарелку ещё один тост.

После еды она спросила:

– Давай я упакую тебе остальное с собой? – и её голос стал очень мягким.

В этот вечер я принесла домой гавайский тост в одном пластиковом контейнере, а салат в другом. Моя мать и бабушка сидели в кухне и пили чай.

– Что это? – спросила моя мать, увидев контейнеры.

– Мать Леи дала мне с собой остатки нашего ужина, – сказала я. – А ты почему уже дома? Ларри отпустил тебя пораньше?

Моя мать встала, взяла контейнеры и бросила их в мусорное ведро, не заглянув внутрь.

– Эй!

– Мы не записывались в неимущие! – в сердцах кинула она. И после этого взяла ключ от машины.

– Марика! – воскликнула бабушка, но моя мать уже была в прихожей. Когда она сердится, она всегда садится в «ниссан» и жмёт на газ. Едет куда глаза глядят и слушает музыку, пока не успокоится.

– Она всегда так крута на расправу? – спросила бабушка.

Я пожала плечами:

– Иногда бывает.

Но то, что она выбросила еду, было внове. Такой негодующей я видела её лишь пару раз. Последний раз это было, когда я спросила у неё о моём отце.

Мой отец был загадкой. Я не знала о нём почти ничего. Знала лишь, что он бросил мою мать, когда я была совсем маленькой. А её белые ковбойские сапоги были его подарком. В тот день я запомнила нечто новое: моя мать вообще не хочет о нём говорить.

– Некоторые темы лучше всего не вспоминать, – сказала она и накрасила себе губы перед зеркалом над раковиной.

Но я не унималась, и моя мать взорвалась:

– Прекрати ковыряться в прошлом, – крикнула она, а потом ушла.

Может, мой отец был миллионером или знаменитым политиком. Но, может, он был и просто всего лишь скучным человеком, и про него нечего было даже рассказать. А моя мать была как водоём, на дно которого не заглянешь.

Бабушка достала контейнеры из мусорного ведра, выложила еду на тарелку и поставила в холодильник. А контейнеры вымыла, вытерла и отдала мне:

– Скажи своей подруге, что мы в следующий раз приглашаем её пообедать у нас. Я приготовлю. Что-нибудь венгерское.

Я и представить себе не могла, что моя дружба с Леей после этого перестанет быть такой, как прежде.