У моей матери было слишком мягкое сердце. Бездомному, который побирался около нашего дискаунтера, она всегда давала один евро, который торчал в нашей тележке для покупок, хотя тот и не просил.

Она выслушивала все истории Юты, хотя уже заранее знала, что они ничем не отличаются одна от другой.

И она распахнула дверь перед моей бабушкой, хотя некоторые двери всё-таки должны оставаться запертыми. В тот момент, когда бабушка вошла в нашу квартиру, я задержала дыхание и так больше никогда и не выдохнула.

Ранним утром моя мать встретила бабушку на вокзале и привезла её на нашем «ниссане». Бабушка приехала из Будапешта ночным поездом.

Сквозь замочную скважину ванной я наблюдала, как моя мать втащила в прихожую чемодан бабушки.

За ним последовала и его хозяйка.

Её кожа была немного темнее, чем у моей матери, и гораздо темнее, чем у меня. Мы от поколения к поколению становились всё светлее.

Бабушка была маленького роста, гораздо меньше моей матери. И тем больше казался её чемодан. Как шкаф. Какое-то время я даже ждала, что сейчас она скажет: «Вот видишь, я прихватила с собой и кровать!» И потом откроет чемодан, ляжет в него и продемонстрирует, как удобно спать в чемодане.

Бабушка была вспотевшей. Из-под её головного платка выбилась длинная седая прядь. Она всунула её обратно и огляделась. Гардероба у нас в прихожей не было, только три крючка на двери. Все крючки были заняты нашей одеждой.

– Это твой платок, Марика? – этот шейный платок я подарила моей матери на день рождения. Бабушка пропустила его сквозь пальцы и сказала: – Красный цвет пошёл бы тебе больше.

Я нажала кнопку смыва. Потом вышла в прихожую. Бабушка оглядела меня. Не успела я открыть рот, как она сказала по-венгерски:

– А это у нас, должно быть, Эрцсэбет.

Я кивнула.

Моя мать встала у меня за спиной и положила ладони мне на плечи:

– Да, это Билли.

Бабушка посмотрела мне прямо в глаза:

– Привет, Эрцсэбет. Это большая честь – носить такое имя, никогда не забывай об этом.

Руки моей матери тяжело нажали мне на плечи. Наконец и я ответила, тоже по-венгерски:

– Привет, нагимама, как прошла твоя поездка?

Моя бабушка схватилась за сердце:

– Очень тяжело! – И потом сказала, обращаясь к моей матери: – Ты научила её венгерскому!

– Разумеется! – сказала моя мать.

Она не особенно напрягалась, обучая меня венгерскому. Но она учила меня не врать. Теперь мне стало ясно, что отныне у нас будут действовать другие правила.

– Ребёнок без родного языка – что дом без фундамента, – сказала бабушка.

Я подумала, что вообще-то у меня есть родной язык. Немецкий. Но мой отеческий язык был венгерский. Когда я объявила моей матери, что хочу выучить венгерский, мне было уже восемь. Я представляла себе, как бы мной гордился отец, если бы однажды возник у нас на пороге, а я поздоровалась бы с ним по-венгерски.

– Твой отец никогда не возникнет у нас на пороге, – сказала моя мать, но я уже не могла остановиться.

Когда я выучила первые слова, она сказала:

– Что ты собираешься делать с языком, на котором никто не говорит?

Моя мать терпеть не могла, когда люди с первого взгляда определяли, что она не коренная немка.

– Буду разговаривать с другими венграми.

– Все венгры, каких мы знаем, говорят по-немецки.

Мы знали только одного-единственного венгра, это был наш стоматолог, и мне до него не было дела.

– Но если я когда-нибудь поеду в Венгрию, чтобы найти моего отца, я смогу с ним поговорить.

– С чего ты взяла, что он живёт в Венгрии? – сердито спросила моя мать.

– То есть он где-то в другом месте живёт?

Моя мать молчала, как и всякий раз, когда я пыталась что-нибудь выведать о моём отце.

Бабушка не стала дожидаться, когда мы покажем ей нашу квартиру. Она обошла и оглядела все её уголки, как будто приехала специально для того, чтобы купить её. Я уже ждала, что она начнёт с нами торговаться, чтобы сбить цену, потому что её не устроило, как квартира выглядит.

Моя мать прилагала большие усилия к тому, чтобы место, где мы живём, выглядело красиво. Она не хотела, чтобы человек, пришедший к нам в дом, сразу видел, что в конце месяца мы питаемся макаронами с кетчупом.

В каждой комнате прямо в воздухе витал аромат усилий моей матери, как ощущался запах кальяна в подъезде дома. Её рука виднелась на каждом предмете нашей мебели. Ни один из них не был новым, мы всё брали либо с блошиного рынка, либо с обочины улицы. Всюду облупившаяся краска, шрамы или трещины. Ничто ни к чему по-настоящему не подходило. Древесина стояла рядом с пластиком, пластик соседствовал с металлом, а металл со стеклом.

Усилия моей матери отражались в потёртой обивке нашей кушетки, в табуретах, которые она сама сколачивала из товарных поддонов, в картинках на стенах. Картинки, которые мы вешали у нас в гостиной и в прихожей, были вырезаны из старых календарей. Самые красивые мать приносила домой. Мы вырезали из них основные мотивы и приклеивали их скотчем на стену.

– Места как люди, – сказала однажды моя мать. – Когда-то привыкаешь к их ошибкам.

Но под взглядом бабушки каждая ошибка увеличивалась до размеров позорного порока, который нам было уже никогда не поправить.

– Нельзя так, – вздохнула она, когда закончила свой обход, а моя мать поставила греться воду.

– Что нельзя? – спросила я.

– Вот так жить, – сказала бабушка и махнула рукой так, будто хотела смахнуть прочь всё, что увидела.

– Чаю? – спросила моя мать. И ещё до того, как кто-то смог ответить, она плеснула горячей воды в наши чашки так резко, что она перемахнула через край.

– Ох, – сказала она. И вытерла посудным полотенцем все мокрые места.

Бабушка молча нагребла в свою чашку сахару. Я окунула мокрые пальцы в сахарницу и облизала их. Бабушка метнула в меня уничтожительный взгляд. После этого я сунула в рот пальцы другой руки, один за другим.

– Билли, прекрати! – сказала моя мать.

Я не могла это понять. Бабушка была виновата в том, что мы не поехали в отпуск. И теперь она всё делает только хуже, чем было и без того. Неужели моя мать не видит, что она поганит всё, что для нас было важно? Я хотела спросить её, почему мы не должны «вот так жить», но едва я открыла рот, как моя мать уже задала свой вопрос:

– Как ты себя чувствуешь?

И бабушка принялась рассказывать и больше уже не останавливалась. Казалось, она долго копила запас слов, от которого теперь, наконец, хотела избавиться, потому что истёк срок их годности. Она рассказывала, что однажды вечером у неё стало давить в груди и закружилась голова.

– Я сразу поняла, что это, – сказала она. – Инфаркт.

Санитары тоже так подумали и увезли её с собой.

– Вам когда-нибудь приходилось ехать с голубой мигалкой? – спросила бабушка. – Как будто шофёр – Моисей, и перед ним расступается Красное море.

В больнице её обследовали. Врачи изучили её тело снизу доверху, вдоль и поперёк и слева направо. И ничего не нашли. Они сказали, что она совершенно здорова.

– Как можно быть совершенно здоровой, когда у тебя такие боли? – спросила бабушка. – Они просто не хотели ничего искать, потому что я старая женщина!

Боли становились всё хуже, но врачи ничем не могли ей помочь. Поэтому бабушка стала молиться ещё чаще, чем обычно.

Она положила руки на стол и сказала:

– Поскольку Христос принял телесные муки, он и нам заповедал то же самое. Ибо кто испытывает телесные муки, тот избавлен от грехов.

Я подумала: так вот они, руки, которыми ты била мою мать. Бабушка вытерла слезинку из уголка глаза. А моя мать сжала её руку и сказала:

– Аминь.

А на её словах: «Мы найдём, чем тебя вылечить!» я сразу поняла, что мы пропали.