31 октября 2001 года
– Джоуи, временами ты такая… скотина! – задыхаясь от боли, выкрикнула мама и, стиснув поручни койки, издала пронзительный, нечеловеческий вопль. – Временами… ты… просто… вылитый… он.
– Я же извинился, – выдавил я, чувствуя, как кайф сменяется жестоким ознобом. – Прекращай так на меня смотреть.
Реальность обрушивалась исполинскими волнами, возвращая с небес на грешную землю.
Упреки упреками, однако, справедливости ради, я не бросил маму в беде.
А стоял рядом и держал за руку. Вместо него.
Спрашивается, где этого мудака черти носят?
– Ладно, Мэри, на следующей схватке ты хорошенько тужишься, не халтуришь, – скомандовала акушерка.
Оттеснив меня в сторону, она пристроилась между мамиными ногами с целым набором всяких медицинских штуковин, один вид которых повергал в ужас.
– Мы почти на финише. Уже вижу головку. Давай, последний рывок!
– Короче… – Ощутив приступ дурноты, я попятился, мечтая унести ноги подальше отсюда. – Скоро вернусь…
– Нет… Джоуи, не уходи! – Мама мертвой хваткой вцепилась мне в руку. – Пожалуйста, не бросай меня.
– Мам, мне…
Перед глазами стояла пелена. Худенькие пальцы больно стискивали запястье. Я силился понять, где нахожусь, и старался не блевануть.
– Ну правда… – Поморгав, я вытер пот со лба и заставил себя сосредоточиться на ее лице. – Не вынуждай меня смотреть.
– Ты мне нужен! – стуча зубами, простонала мама. – У меня больше никого нет.
Сквозь отходняк я различил ее испуганный взгляд и практически мгновенно протрезвел.
– Умоляю… мне страшно.
– Ладно. – Я шагнул к койке, протянул руку и даже не пискнул, когда мама сжала мои пальцы так, что захрустели кости. – Я тебя не брошу.
– Начинается! – завопила мама с перекошенным от боли лицом.
– Дыши, Мэри, дыши.
Чертов Христос…
Пока мама пыхтела, я боялся только одного – грохнуться в обморок.
– Показалась головка, – сообщила акушерка. – Молодец, девочка. Последняя схватка, и он родится.
– Джоуи, умоляю, не уходи, останься! – в панике заметалась мама. – Я ведь совсем одна. Ты мне нужен… очень…
– Конечно. – Я сглотнул и, собрав остатки воли в кулак, прохрипел: – Как скажешь, мам.
Минуту спустя мамино лицо исказилось от мучительной боли.
Она вся побагровела и забилась в судорогах.
А потом до меня донесся пронзительный писк.
Окаменев, я наблюдал, как акушерка извлекла из-под простыни, прикрывавшей мамины ноги, голого, перепачканного кровью младенца.
– Поздравляю, – улыбнулась она. – У тебя снова мальчик.
Новорожденному перевязали пуповину, соединявшую его с матерью, и в голову невольно закралось сомнение: а отсекли ли от мамы меня? До сих пор пуповина незримой нитью связывала меня с той, из чьей утробы я появился на свет. Я жаждал избавиться от этой связи. Сбросить с плеч тяжкое, пронизанное страданиями бремя.
Акушерка обтерла заливающегося плачем младенца и, завернув его в полотенце, положила маме на грудь.
– Господи, – выдохнул я. При виде сизого комочка меня затрясло. – Такая малявка.
– С ним все хорошо? – сквозь слезы твердила мама, прижимая пищащий сверток к груди. – С ним все хорошо? – выпытывала она, прильнув щекой к крохотной головке.
– С ним все замечательно, Мэри, – заверила акушерка. – Чуть мелковат, но ты и разродилась на две недели раньше срока. Зато глотка у него луженая.
– Вы что творите? – запаниковал я, когда медсестра воткнула шприц маме в бедро, а акушерка принялась давить ей на живот. – Прекратите! Она ведь только родила, а вы над ней издеваетесь!
– Джоуи, все нормально, – успокоила мама. – Так надо.
– Ты прикалываешься?
– За маму не волнуйся, – вступила акушерка. – Это стандартная практика. Мы помогаем матке сократиться, чтобы плацента поскорее вышла.
– Пла… пла… чего? – Я в ужасе уставился сначала на акушерку, потом на маму. – Хотите сказать, она еще не отстрелялась? Типа там двойня?