31 декабря 2004 года
Мне всегда казалось, что это мои слова ранят, как пули, однако я ошибался. Даже в самых смелых фантазиях я не представлял, что ее слова способны причинять такую боль. Каждая реплика Моллой вонзалась в плоть, убивала наповал.
– Почему ты не можешь любить меня больше? – рыдала она, вцепившись в меня мертвой хваткой. – Почему тебе меня недостаточно?
– Я люблю тебя больше. – От осознания того, что я натворил, сердце разрывалось на части. – И мне тебя достаточно.
– Нет, недостаточно.
– Достаточно. – Я судорожно вздохнул и добавил: – Меня не устраиваю я сам. Ненавижу себя за то, что делаю. Ненавижу и презираю.
– Тогда зачем? – взывала Моллой, дрожа в моих объятиях. – Зачем ты это делаешь?
Она требовала объяснить то, чему я не находил объяснения.
Как оправдать свою зависимость перед тем, кто никогда с ней не сталкивался?
Как донести, что бо́льшую часть жизни я стремился укрыться от внешнего мира и моим единственным спасением стали расслабляющий косячок, отшибающая разум дорожка кокса, дарующие блаженное забвение «колеса» бензо и совершенно убойные спиды? Как объяснить эффект эйфории от героина?
Моллой не знала, каково просыпаться по утрам с единственным желанием – повеситься.
Не знала, каково быть беспомощным, полуголодным ребенком, который жаждет вырваться из дома, где он на фиг никому не нужен.
Не знала, каково быть отчаявшимся ребенком, который вдруг находит верное средство, способное притупить боль и хоть немного скрасить его паршивое существование.
Она не представляла, как быстро все меняется, как резко спасение перерастает в зависимость.
Ей никогда не понять всепоглощающей ненависти к себе, возникающей от осознания, что пагубная привычка, которая помогала прожить еще один день, незаметно превратилась в то, без чего не можешь прожить ни дня.
Ей никогда не понять, каково это, когда твоя единственная отдушина, благодаря которой ты себя контролируешь, начинает контролировать тебя и не вызывает ничего, кроме презрения.
Разумеется, вслух я ничего не сказал.
Язык не повернулся.
Слишком херовое получалось оправдание.
Поэтому я ограничился банальным:
– Не знаю. Сам не знаю, Моллой.
Она шмыгнула носом и, не сводя с меня глаз, шепнула:
– Херовое оправдание.
Удивила.
– Какое есть. – Я обхватил ее лицо ладонями и прижался лбом к ее лбу. – Прости.
Она вздрогнула, зажмурилась и приникла ко мне:
– Мне не нужен никто, кроме тебя.
– Аналогично, – сипло откликнулся я и, собрав волю в кулак, добавил: – Но я не хочу причинять тебе боль, а значит, мне нужно держаться от тебя подальше, и ты не должна мне препятствовать.
– Нет. – Обливаясь слезами, Моллой покачала головой и еще крепче обняла меня за талию. – Не могу.
– Придется, – прохрипел я, каждой клеточкой ощущая ее боль, потому что сам разделял ее. – Я должен быть абсолютно чист – только так мне можно доверить тебя.
– Но ведь ты сейчас в адеквате, – всхлипнула Моллой, прижимаясь ко мне. – Ты не пошел тусоваться, остался дома. Ты здесь, Джо! Абсолютно трезвый, не обдолбанный.
– Мы оба понимаем, что до адеквата мне еще далеко, малыш.
– Но…
– Послушай меня.
– Не буду! Все равно главного от тебя не добьешься.
– Хочешь признания? – Я прочистил горло и, набрав в грудь побольше воздуха, произнес: – Ладно. Я люблю тебя, Ифа Моллой.
– Не надо.
– Люблю, – повторил я и, не отводя от нее глаз, стер с ее щеки слезинку. – Люблю тебя больше всех на свете, и это не преувеличение, а чистая правда.
– Джо…
– Никогда не прощу себе, как я поступил с тобой на Рождество. Нельзя допустить, чтобы это снова повторилось. – Подавив рвущиеся наружу чувства, я тряхнул головой и на одном дыхании произнес: – И я этого не допущу, потому что люблю тебя.
– В любви не признаются после расставания. – Моллой спрятала заплаканное лицо у меня на груди. – Почему ты не сказал этого раньше, пока мы были вместе?
– До, после, во время. – Я беспомощно пожал плечами. – Факт остается фактом.
– Я не хочу, Джоуи, – рыдала она. – Не хочу тебя терять. Ты мой лучший друг.
– А ты мой лучший друг, – признался я, чувствуя, как сердце обливается кровью. – Мое отношение к тебе не изменилось.
– Тогда одними словами ты не отделаешься, – пригрозила она. – Если ты добиваешься, чтобы я отступила, мне нужны гарантии.
– Какие?
– Пообещай, что это не навсегда, – шепнула она, устремив на меня пронзительный взгляд зеленых глаз. – Скажи, что мы расстаемся на время, а потом ты разгребешь свои проблемы и вернешься ко мне.
– А если у меня не получится?
Моллой покачала головой:
– Не вариант.
У меня вырвался тяжелый вздох.
– Не могу ничего обещать, поскольку не уверен, что сумею выполнить обещание.
– А ты пообещай и выполни, – настаивала она, переплетая свои пальцы с моими. – Все очень просто.
Нет, не просто, и мы оба это знали.
– Давай поступим так: я ухожу в подполье, ставлю мозги на место, разгребаю дерьмо.
– Без меня, – онемевшими губами прошептала Моллой.
Ради тебя.
– А ты живешь полноценной жизнью, тусуешься с Кейси и другими девчонками, отрываешься по полной, – внушал я. – И совершенно не паришься, где я, с кем, чем занимаюсь, потому что, как ты уже убедилась, мое сердце навеки принадлежит тебе.
Она шмыгнула носом и выжидающе посмотрела на меня:
– И твой член.
Это был не вопрос, а угроза, однако я поспешно заверил:
– И мой член.
Она одобрительно кивнула, и я мягко продолжил:
– Мы будем видеться в школе, но шарахаться друг от друга не станем, потому что, прежде чем превратиться в нас нынешних, мы были…
– Нами, – тихо заключила Моллой.
– Вот именно. Никто от тебя не отказывается, Моллой. Это просто нереально. А я постараюсь выкарабкаться.
Ради тебя.