– Дамы и господа, наш самолет приступает к снижению, просим вас занять свои места и пристегнуть ремни безопасности.

Молодая брюнетка в облегающем темно-синем костюме с ярко очерченным ртом медленно шла по проходу, оглядывая каждое кресло, каждого пассажира.

– Прошу вас, пристегните ремень, – она обратилась персонально к Андрею на французском и тут же продублировала на английском. Он задремал и не услышал ее первую просьбу.

Не то что бы он очень любил летать. Напротив, в последние пару лет, когда полеты из России значительно усложнились, он перенял от Элен ее привычную полетную тревожность, поэтому за обедом просил стюардессу принести ему дополнительную бутылочку вина, после чего, слегка захмелев, погрузился в сон. В этот полет он сидел один, они выкупили последние места, из того, что было. Элен и дети расположились справа от прохода, он – слева у иллюминатора. Его соседи – два молодых парня – еще на взлете из Стамбула воткнули в уши наушники и, не проронив ни слова, весь полет стучали по клавишам ноутбуков.

Когда стюардесса выдернула его из сна, он вспомнил, что снилось ему лето, он чувствовал море на своей коже, приятное, накатывающее волнами, прохладными, мокрыми и очень солеными, может быть, это было и вовсе не море, а кожа, ее кожа, влажная и соленая. Она то приближалась, то отдалялась от него, он чувствовал ее на своем лице, руках, теле, но никак не мог ухватиться, она ускользала, утекала от него, как вода сквозь пальцы. Стук по клавишам органично вписался в его сон, имитируя шелест волн.

Он открыл глаза, пристегнулся, на губах еще лежала свежая улыбка. Из иллюминатора показалась французская земля. Она была все ближе и ближе, и когда наконец самолет глухо ударился шасси о взлетную полосу (это была не самая мягкая посадка), он почувствовал, как в унисон с ударом заколотилось его сердце, словно его только-только завели. Каникулы кончились, кончилась его мнимая семейная идиллия, он вернулся в Париж. С ним же вернулась и его жажда. Нужно было дождаться следующего дня, уже меньше суток, и он увидит ее наконец.

На следующий день, шестого января, он провел волнительное утро в офисе.

– Зачем тебе туда идти, – спросила за завтраком Элен, на деле радуясь, что сможет провести день в тишине. Дети уже достигли прекрасного самостоятельного возраста и в ней не нуждались. Но добавила: – Еще ведь каникулы, офис будет пуст.

– Посижу в тишине, поработаю, мне есть над чем подумать, – ответил он.

Придя в офис, Андрей заперся в кабинете, хотя кроме него там не было ни души. Он пролистал свой рождественский каталог, несколько раз открывал и закрывал папку с новыми эскизами и набросками, бесцельно блуждал взглядом по таблице со статистикой продаж, но работа не шла, он не мог сосредоточиться. Слова расплывались на экране, он захлопнул крышку ноутбука и подошел к окну. С неба летел снег, медленно падали снежинки, расползаясь по сторонам, как белые сонные мухи, как и его мысли, и он не мог дать им отпор, все мысли были о предстоящей встрече. Вот они встретятся сегодня, встретятся на следующей неделе, потом еще, еще. Но как быть дальше? Что будет дальше? Она предлагает вести этот поезд вперед, по накатанным рельсам, без поворотов и остановок, набирать скорость, пока он не сойдет с пути.

Он едва дотянул до обеда и, заперев офис, вышел в морозный город. Он забыл дома шарф. Он всегда забывал его, но Элен, заботливая, внимательная Элен, раньше всегда напоминала ему. В последние месяцы ее пристальное внимание сменило фокус, и теперь ему приходилось заботиться о себе самому. Влажный ветер неприятно задувал в воротник, Андрей накинул капюшон.

По пути на Монмартр он хотел купить цветов, но цветочные, как назло, были не по пути. Конечно, надо было посмотреть заранее, открыть карту в телефоне еще в теплом офисе, но он забыл, а сейчас не хотелось морозить руки. Должны же быть в Париже цветочные магазины!

Он безуспешно прошел два переулка, пересек проспект. Город, еще недавно сверкающе украшенный, постепенно терял новогоднее убранство. Пара крепко сложенных рабочих демонтировали гирлянду с витрины посудного магазина. На другой стороне дороги в фургон грузили искусственные елки, еще утром украшавшие вход в ресторан. Теперь же они, без огней и шаров, стыдливо стояли в ряд, с грустью опустив искусственные ветки, ожидали отправки в ангары до следующего ноября. Праздник окончен – кричал город. Теперь держим курс на весну, следующая остановка – Пасха.

Андрей пересек проспект, оглядываясь по сторонам. Мелькали витрины: магазин сумок, бельевой бутик, изделия из кожи, бары, рестораны, «Макдональдс», аптека, но ни одного цветочного. «Вот что значит ни разу за эти парижские месяцы не дарил цветы Элен, если бы дарил, то хоть немного разобрался бы в местном цветочном бизнесе», с досадой думал он. Он уже чуть было не отказался от своей затеи, как в конце улицы перед новым перекрестком заметил скромную вывеску на зеленом фоне: «Donna Flor», и направился туда.

– Бонжур! – навстречу вышла пожилая женщина, испанка с иссиня-черными волосами, убранными в высокую прическу. – Что желаете?

Андрей неуверенно оглядывался в небольшом магазинчике, заставленном по периметру вазонами со свежими цветами. Его познания по части флоры были невелики: Элен в молодости, еще до брака, обмолвилась, что любит лилии. С тех пор он дарил ей только белые лилии на все праздники, потом она прочитала где-то, что в XIV веке во время чумы лилии высаживали вокруг кладбищ как средство от злых духов. И он перешел на розы.

Заметив его растерянность, продавщица махнула Андрею рукой, у нее был мягкий голос с небольшим акцентом:

– Посмотрите, что у меня тут есть.

Она указала на высокое ведерко рядом с прилавком. Длинные травянистые стебли были увенчаны пышными соцветиями, наподобие миниатюрных лилий, только на каждом стебельке был не один цветок, а несколько маленьких. Цветки были белые, бледно-розовые, ярко-оранжевые, коралловые и даже фиолетовые, с небольшими полосками на лепестках.

– Это альстромерия, – сказала испанка, вытаскивая несколько веточек из ведерка. – Ее еще называют Лилия инков. Олицетворение преданности и благополучия. Посмотрите, как хороши! – Она вытащила пять веточек разного цвета и показала Андрею разноцветный шар из цветов.

– Давайте еще шесть, – кивнул головой Андрей, – или нет, еще десять.

Букет получился пышный. Цветочница бережно упаковала его в бумагу и перевязала белой атласной лентой.

Когда такси остановилось у отеля, Андрей вышел, чуть было не забыв цветы на сидении. Он уже захлопывал дверь, когда водитель приоткрыл окошко и закричал: «Не забывайте свои вещи!»

Оставался еще один пункт: недалеко от отеля был магазинчик, он заприметил его еще в прошлый раз, когда прогуливался после их последней встречи. Скрипнула дверь, он неуклюже вошел внутрь, держа перед собой букет, словно младенца, завернутого в одеяло. Он взял бутылку вина и закуски, потом постоял перед полкой с десертами, не в силах определиться между «Наполеоном» и «Тирамису». Он вспомнил почему-то любимую присказку Элен: «Я не люблю выбирать между этим и тем, между черным и белым, я возьму и то и другое. Мне нравятся зебры». И положил оба торта в корзину.

Увешанный пакетами, с цветами в руках, он вошел в отель, взлетел по лестнице и потом долго возился с ключом, не попадая в замок – рука его дрожала. Люсьен еще не пришла, он посмотрел на часы – минутной стрелке оставалось еще десять кругов до цели. Удивительная штука – время. Оно совсем не равномерно. Десять минут могут длиться как час, а могут пролететь как одно мгновение. Минута – это шестьдесят секунд, но секунды могут быть вечностью. Время слишком индивидуально. У каждого оно свое.

Он развернул цветы, обошел комнату, но вазы в номере не оказалось. Длинные крепкие стебли лежали на белом покрывале кровати, Андрей прилег рядом и лежал так неподвижно, разглядывая нежные лепестки, большинство бутонов еще не распустилось до конца, цветки прятались в зеленых листьях.

«Цветы не любят, когда их трогают руками!», – так говорила его мать, когда они, два сорванца, вдвоем с братом залезали на подоконник кухни, где только-только распустилась фиалка. Им нравилось зажимать меж двух пальцев нежнейший лепесток и представлять, что это крыло бабочки.

Он прикоснулся рукой к бутону, но тот был еще крепко сжат. Минутная стрелка на настенных часах перевалила за двенадцать. Было ровно три часа. Андрей прислушался к звукам коридоре – тишина. Она придет сейчас, – говорил он себе. Она придет. Где-то сбоку, в соседнем номере, послышался звук – по паркету шаркнула ножка стула. Интересно, сколько народу сейчас в этом отеле? Что делают они здесь в середине дня? Сколько незаконных встреч происходит прямо сейчас в Париже?

Он вспомнил про пакет с продуктами, что остался лежать при входе, и тут же его содержимое оказалось на круглом деревянном столе. Бутылка вина нагрелась, и Андрей отправил ее в небольшой холодильник, стоявший в углу комнаты прямо при входе, своими размерами походивший больше на сейф.

Три пятнадцать. Он выглянул в окно. Люсьен почти никогда не опаздывала. По улице шли люди, кто куда, но как ни вглядывался он в их лица и одежду, ее среди них не было. Он попытался больше высунуться в окно, чтобы рассмотреть переулок сбоку. Но как иронична была их история – он даже не знал, с какой стороны ее высматривать. Вдали виднелся Сакре-Кер, он выглядел сейчас равнодушно белым, холодным и не таким красивым, как в прошлый раз.

Андрей отошел от окна, еще раз взглянул на часы и нервно заходил по номеру. Он гнал от себя тяжелые мысли, но внутренняя тревога разрасталась, заполняла его грудь. Он представлял как в детстве, что надо просто закрыть глаза, выдохнуть, досчитать до десяти, и тут послышится стук в дверь, и она войдет как ни в чем не бывало. Она просто попала в пробку или встретила по пути старую знакомую, от разговоров с которой не смогла сбежать. Она сейчас придет, нужно только успокоиться и подождать.

В полчетвертого он достал из холодильника бутылку, откупорил и наполнил почти целый стакан. В толстом стекле стакана вино показалось ему невкусным, он выпил половину почти залпом и рухнул в кресло.

Неужели поезд сошел с рельсов? Каким коротким было путешествие. Крыши домов виднелись в окне. Тысячи домов, и в каком-то из них должна жить она. Но в каком? Кто теперь расскажет?.. Он проклинал себя теперь, что так и не надавил на нее, так и не узнал о ней ровным счетом ничего, за что сейчас можно было бы зацепиться. О, как наивен он был! Есть только имя, одно только имя.

ЛЮСЬЕН, шесть букв, кончик языка касается нёба. Как неуместен сейчас был Набоков, рассмеялся про себя Андрей, когда на ум пришла единственная прочитанная им книга этого писателя.

ЛЮСЬЕН. Как пароль, который, впрочем, некуда ввести. Да и так ли ее звали на самом деле? Он уже не был уверен в этом.

Вдруг в коридоре послышались шаги, приглушенный цокот каблуков по ковру, он вскочил с кресла, резко дернул дверную ручку. Но каблуки прошагали мимо двери и удалялись вглубь коридора, в темноту.

– Люсьен! – закричал он, высунув голову из номера, и сам удивился своему озверевшему от отчаяния голосу, ее имя эхом разлетелось по этажу.

Но никто не ответил.

Это не она, сказал он себе, захлопнул обратно дверь и сел на пол прямо возле выхода. Ему хотелось разреветься. Как мальчишке. Глупому брошенному мальчишке. Мальчишке, который поймал золотую рыбку, но она сорвалась с крючка.

Он обхватил голову, поднял глаза. В отражении напротив на него смотрел еще молодой мужчина в нелепой скрученной позе, его глаза горели диким огнем. Он посмотрел на себя и отвернулся.

В четыре тридцать он точно знал – она не придет. Андрей сделал еще два глотка, скинул обратно в пакет продукты и торты, небрежно, словно выбросил, и вышел из номера.

Цветы, прекрасные альстромерии на длинных стеблях, остались на белом покрывале, и от маленьких траурных лилий на гранитном надгробии их отличал лишь яркий разноцветный окрас.

Ему бы стоило прогуляться, освежить голову, выветрить винный дурман, но голод гнал его домой. Элен открыла дверь еще до того, как он позвонил в дверь.

– Я звонила тебе, ты не брал трубку. – Она с удивлением разглядывала, как неловко он снимает ботинки.

– Звук выключен, как обычно, ты же знаешь. – Он вынул телефон из кармана и увидел пять пропущенных звонков.

– Я звонила в офис, – продолжала она.

– Наверное, там отключили телефон на время каникул, не знаю. Я же им вообще никогда не пользуюсь.

– Если ты там вообще был. Я понятия не имею, где ты обычно бродишь.

Как забавно, подумал Андрей, что она обвиняет меня именно тогда, когда я совсем не виноват. Можно ли считать изменой сорвавшееся свидание?

– Я изучал графики, – начал он оправдательную кампанию, – за декабрь совершенно не сходятся данные продаж. Чувствую, без твоей помощи не обойтись.

Нечасто Андрей приходил домой нетрезвым. Он держался молодцом, но она слишком хорошо его знала. Она знала, как меняется его интонация после вина, как замедляются движения, но спросила лишь:

– Есть хочешь?

– Очень! – живо ответил он. – Вот тут еще кое-что, – и протянул ей пакет с непригодившейся провизией.

На кухне в полутьме – горела только настенная лампа в форме полумесяца – он медленно погружал ложку в суп, он клал ее на поверхность жидкости и смотрел, как она под собственным весом постепенно опускается в бульон, наполняется и тонет.

Элен хотела было включить свет, но он остановил ее под предлогом болевшей головы – «оставь так, люстра будет слепить глаза», но на деле он просто не хотел, чтобы она видела его лицо. Он заполнял тело теплым супом, но его душа была абсолютно пуста, она прошла экстренное выскабливание, резкий переход от возбужденной радости ожидания до внезапной потери.

– Как скажешь, – коротко ответила она и, напевая что-то себе под нос, нарезала яблоки и складывала их в большую миску.

Его раздражало ее пение, ее в целом неплохое настроение, раздражала невозможность поделиться с ней своим горем, свалить на нее половину. Его вдруг начало раздражать, что она стала такая спокойная, уравновешенная и самодостаточная. Что он может явиться домой нетрезвым, а она даже не задаст вопрос почему.

– Кстати, завтра же к нам на ужин придет Светлана. – Она повернулась к Андрею с ножом в руках. Она подняла его, как саблю перед ударом.

Ох черт, пощади меня! Еще и эта Светлана так невовремя. Он скорчил недовольную гримасу. Ложка ударила о край тарелки.

– Ну, может лучше не завтра? А? Что мы сразу с корабля на бал?

– Завтра же у нас Рождество. И вообще я уже разморозила утку, – она показала ножом в сторону раковины, откуда торчали бесстыже растопыренные ноги крупной птицы.

Андрей доел суп, сунул тарелку в посудомойку и, процедив едва слышное «спасибо», вышел из кухни.

– А как же чай? Ты же принес сладкое?

– Чай попозже, голова тяжелая, я прилягу пока! – крикнул он уже из коридора.

Андрей повалился на кровать, и лишь две мысли терзали его разум: где теперь искать Люсьен и как пережить знакомство со Светланой.