Приближающийся конец года, как любой значимый календарный рубеж, порождал в голове Андрея множество вопросов. Он привык подводить итоги – ежемесячные, ежеквартальные, ежегодные. В голове рисовались таблицы и графики: доходы, расходы, чистая прибыль, прогнозы на будущее. Каждая сфера жизни занимала свою графу. Жизнь в Париже налаживалась, входила в свою колею. Дети радовали первыми успехами в школе. Квартира, которую они с Элен арендовали, приняла окончательный вид домашнего очага, пусть пока съемного, но теплого и уже родного. Надо отдать должное, мысленно соглашался он сам с собой, Элен всегда мастерски создавала уют.

Его ювелирные дела шли тоже совсем неплохо. Часть изделий, но в основном камни, им удавалось привезти из России несмотря на запреты. Другую часть закупали на Шри-Ланке и производили готовые изделия уже во Франции. Они стремительно выпустили небольшую коллекцию украшений, врываясь в последний вагон предрождественской торговли, и уже начинали понемногу конкурировать с французскими брендами.

Можно сказать, первый этап эмиграции прошел спокойно и безболезненно. И был лишь один пункт в его жизни, который оставался нерешенной головоломкой, – Люсьен. Природа наградила Андрея чудесной способностью не придумывать проблемы заранее. В отличие от своей жены, тревожной и суеверной Элен, он шел напролом, как Наполеон: ввяжемся в бой, а там видно будет. Это качество не раз помогало ему в делах: он быстро принимал решения, смело рисковал. А кто рискует, тот, как известно, и пьет шампанское. Но вот случайный адюльтер, который он, сам того не понимая как, совершил, внес в его жизнь дополнительную графу. Но это, как ему казалось, была не графа расходов, а графа чистой прибыли. Он, по природе своей человек совершенно не меркантильный, ощущал, как много дают ему встречи с Люсьен.

Первые месяцы он старательно избегал всяких дум о своей неверности. Сама мысль о том, что он обманывает Элен, была ему неприятна, но он ощущал себя пловцом, который попал в обратное течение жизни, и опасная волна уносила его все дальше от берега, не оставляя никаких надежд на спасение. Он старался заполнить свою жизнь так, чтобы не оставалось времени на размышления: днем много работы с перерывами на встречи с Люсьен, вечернее время с детьми и женой.

Он любил, как ему казалось, Элен усталой супружеской любовью; его тянуло к Люсьен, как наркомана, ставшего зависимым по случайной досадной неосторожности. Спасаясь от угрызений совести, он позволил себе как бы разделить свою личность на две части. А что, люди же делят жизнь на работу и личное. Так и его собственная личность была располовинена разделительной полосой: с Элен и с Люсьен. Элен дарила ему чувство стабильности и покоя, чувство домашнего тепла. Люсьен – все остальное.

Но чем меньше времени оставалось до конца года, тем больше он погружался в тяжелые мысли, как быть дальше. Загадочная Люсьен приподняла завесу своего прошлого, и то волей обстоятельств, а не по собственному желанию. Но ее настоящее оставалось для него тайной, тайна манила и притягивала. Каждая встреча, как новая затяжка, вызывала желание увеличить дозу. Каждое ее опоздание на свидание с ним (что было, впрочем, нечасто, Люсьен была скорее пунктуальна) изводило его воображение. Придет – не придет, а что делать, если нет? Но он так боялся потерять ее, что так и не рискнул нанять детектива для слежки или же бросить маячок в сумочку, хотя подобные мысли будоражили его ум.

После ее рассказа о прошлом он бросился искать информацию о ней в интернете. Он вводил в поисковик «Люсьен кинообозреватель», но Гугл выдавал тысячи ссылок, и все они были не о том. Он не знал ее фамилии, он писал Люсьен Долан – но и тут его преследовала неудача, женщины во Франции не берут фамилию мужа. Нервными пальцами он написал «Мартин Долан» – выскочила куча фотографий сценариста, но ни на одной из них не было ее. Наконец Андрей догадался набрать сайт журнала «Le Cinema», для которого она писала, но на экране возникла надпись: «Сайт не работает, Внутренняя ошибка сервера 500».

Все, что он знал о ее настоящем, было лишь имя, возраст, что она живет в Париже с детства, немножко про ее вкусы, взгляды на жизнь и элементы быта, исходя из совместно проведенного в отелях времени. И хотя этого было уже немало, его фантазия часто дорисовывала ее образ.

– Что у нас будет дальше? – у него появилась привычка донимать ее вопросами. Он задавал этот вопрос не ей, он как бы бросал его в воздух, как бы размышляя вслух, лежа в постели. И в размышлениях этих, конечно, не было ни смысла, ни развития. Но он понимал, что проходят месяцы и надо что-то предпринять, но вот что именно – было непонятно.

– Тебе что, плохо сейчас? – обрубала она его на полпути.

– Мне хорошо сейчас, но я хочу, чтобы так было всегда.

– «Всегда» – это антоним «сейчас». – Ну почему ты такой глупый?

– Я хочу быть с тобой всегда. Как сейчас.

– Андрей, ну мы же договорились, – повторяющийся разговор приводил ее в грустное раздражение, – наша история не вечная, и своими рассуждениями ты приближаешь ее конец. И вообще, – она отстранилась, полуголая, села в кресло напротив зеркального трюмо, – я никогда не думала, что окажусь в такой ситуации, что стану чьей-то любовницей. Боже, – Люсьен закрыла лицо руками, – когда я думаю об этом, чувствую себя воровкой.

Он не нашел что ответить.

Этот разговор, помноженный на ее задумчивость и отстраненность, которую Андрей почувствовал в середине декабря, укоренил в нем мысль, что в устоявшейся жизни придется что-то менять.

В последний рабочий день перед рождественскими каникулами Андрей запер дверь в своем небольшом кабинете, осторожно открыл сейф, где лежали пилотные образцы драгоценностей, которые они выпустили как раз перед праздниками. Один за другим он вытащил из плотной бархатной коробки свои сокровища – две пары серег, кольца, подвески и цепочку.

«Безделушки, да и только, – подумал он, разглядывая, как бриллианты поблескивают в лучах потолочной люстры. – Сколько денег люди готовы отдать за это мерило статуса». Затем он взял наугад одну пару сережек – пусеты из белого золота с бледно-розовым бриллиантом огранки «Ашер». Крупный камень весом почти в карат был окружен россыпью мелких бесцветных бриллиантов. Он осторожно положил выбранные серьги в маленькую коробочку, подготовленную накануне, и убрал остатки роскоши обратно в сейф.

После обеда Андрей незаметно выскочил из офиса, поймал такси. Он несколько раз перепроверил адрес, который наспех записал в их последнюю встречу. «Такой улицы нет в Париже», – дважды повторил ему таксист. «Как же нет?» – удивлялся Андрей, у него неприятно засосало где-то под ребром. Он несколько раз вслух прочитал записанное в заметках телефона название, пока таксист наконец не ахнул, и подправил его произношение, вздохнув: «Все ясно, это же Монмартр. Не лучшее время, сейчас повсюду пробки».

«И вот снова она заманила меня на Монмартр, как в нашу первую встречу». Он нервно поглядывал на часы – минутная стрелка, словно ускорившись, приближалась ко времени их встречи. «В этот раз опоздаю», с ужасом думал он, то и дело засовывая руку в карман пиджака, чтобы проверить, на месте ли бархатная коробочка.

Когда машина остановилась у назначенного адреса, Андрей наспех протянул водителю мятые купюры. «Нет-нет, оставьте сдачу себе». Он опаздывал на двадцать минут, вот было бы счастье, если б пунктуальная Люсьен сегодня тоже попала в пробку. Но нет.

Он проскочил два лестничных пролета, в едва освещаемом коридоре дернул дверную ручку первого попавшегося номера. Дверь оказалась не заперта, а лишь прикрыта и легко поддалась ему. От волнения он даже не сразу понял, что мог ворваться в чужой номер. Два шага вглубь, и он увидел Люсьен. Она стояла к нему спиной у открытого окна, облокотив руки на высокий подоконник, и курила. Ее волосы были непривычно убраны в высокий хвост, голубая фланелевая рубашка заправлена в джинсы. Он замер, не решаясь нарушить идиллию картинки. Из окна виднелся краешек Сакре-Кер, еще более белый в морозном декабрьском воздухе, Люсьен осторожно смахнула пепел в окно и обернулась.

– Извините за опоздание, – прокартавил он на французском, – всюду пробки.

– Садитесь, – кивнула она головой и потушила сигарету.

И вот его французская весна снова была в его руках, он отнял у их встречи двадцать минут. На целых двадцать минут меньше он будет вдыхать ее цитрусовый запах. Она расскажет ему про прочитанную книгу, они заварят чай и будут валяться на накрахмаленных простынях в маленькой комнатке с прекрасным видом на собор и крыши соседних домов.

– Давай прогуляемся по улочкам Монмартра, – мечтательно протянул он, взъерошивая ее волосы.

– Я не могу сегодня. Конец года, надо успеть доделать все дела.

– Какие же дела? Давай я помогу тебе, давай уже вместе займемся делами. – Он потянул ее к себе, но она увернулась и, поднеся палец к губам, прошептала «тс-с-с-с».

– Делов мы уже натворили, – чмокнула его в губы и убежала ванную.

Когда она вернулась и села на край кровати в одной рубашке, зажав во рту заколку, и принялась закручивать волосы обратно в хвост, Андрей, еще нежившийся в постели, легонько подтолкнул рукой коробочку из темно-синего бархата с серебристой гравировкой «Adrian», та скользнула по простыне и остановилась прямо возле Люсьен.

Люсьен бросила на коробку короткий взгляд, беззвучно ахнула, только губы чуть дернулись, изо рта выпрыгнула заколка, она опустила руки, и волосы густым каскадом рассыпались по плечам.

– Я принес тебе подарок, – произнес он.

– Что?

Она прекрасно все услышала, но неожиданный поворот встречи смутил, напугал ее, и она как будто пыталась оттянуть момент, взять дополнительное время. Она смотрела на нарядную коробочку, потом на Андрея.

– Это тебе, открой, пожалуйста.

Она нерешительно открыла коробку и ахнула. И в ее «ах» была смесь удивления с облегчением. Она покрутила коробку в руках, играя со светом. Потом взяла сережки и еще минуту разглядывала их на своей ладони, поочередно бросая взгляд то на них, то на Андрея, как бы оценивая свою возможность принять этот дар.

– Боже, как ты меня напугал! – сказала наконец она.

Ему и в голову не приходило, что при виде ювелирной коробочки ей может прийти мысль, что там кольцо. Он молча укорил себя в непроницательности. Хоть и живет бок о бок с женщиной уже больше десяти лет и воспитывает дочь, но все-таки до понимания женской натуры ему было еще далеко.

– Тебе помочь надеть их?

– Я сама.

Люсьен подошла к туалетному столику, застегнула серьги и долго крутилась у зеркала, любуясь, как лучи солнца, попадая на камень, заставляют бриллиант искриться всеми цветами радуги. Она видела в отражении, как Андрей смотрит на нее не отрывая глаз. А он думал, какие красивые у нее уши, маленькие и аккуратные. Он в первый раз видел на ней, любительнице минимализма, серьги, и как же они ей шли.

– Дары волхвов, – улыбнулась она, повернувшись к Андрею.

– Это были бы дары волхвов, если бы я подарил тебе сережки, а у тебя бы не было ушей, – рассмеялся он.

Она подошла к постели, села на краешек кровати возле него:

– Это очень дорогой подарок. Мне кажется, я не должна его принимать.

Он потянул ее обратно в постель.

– Когда мы рисовали эскизы праздничной серии, я думал о тебе. Они были созданы по твоему образу и подобию. Они были созданы для тебя. Представь, сколько рук трудились, чтобы они появились на свет. Прими их, пожалуйста.

Люсьен коснулась мочки своего уха, провела рукой по камню, его четко очерченные грани приятно ощущались пальцем. Она сидела молча, нерешительно, обдумывая, как ей поступить. Она всегда любила красивые вещи, еще со времен работы в глянце, и сама мысль, что сейчас на ее ушах красуется то, что обычно занимало самые жирные рекламные полосы в журнале и приносило большой доход издательству, эта мысль прельщала и отпугивала одновременно. Она думала, что означает этот подарок, не ведет ли он к перелому в их отношениях.

Он прервал ее задумчивость:

– Не надо думать, просто прими.

Он отвел ее руку от уха и принялся разглядывать линии на ладони. Люсьен резко выдернула свою кисть.

– Это же ничего не значит, Андрей? Правда? Это ничего не значит? – последний вопрос звучал как утверждение.

Она посмотрела на него с мольбой во взгляде.

– Ничего, – согласился он. – Это значит только то, что я люблю тебя.

Он озвучил это в первый раз, сам того от себя не ожидая, он не заметил, как три самых простых и главных слова соскочили с его губ.

Ее сердце упало.

Когда она вышла из номера, не позволив себя проводить, Андрей видел в окно, как она села в такси и желтая машина унесла ее в неизвестном направлении. Он пошире распахнул деревянную раму, на оконном отливе лежал тонкий слой снега, чуть припорошенный пеплом от ее сигареты. Он собрал снег в небольшой комок и держал его на ладони, пока тот не начал таять. Снежные капли покатились по руке, как маленькие неограненные алмазы. Он стоял так, пока окончательно не замерз, потом закрыл окно, оделся и вышел из номера.

На город опускались сумерки, на фасадах домов уже включили рождественские огни. Нужно было вернуться в офис, забрать документы, попрощаться с сотрудниками, пожелать всем счастливого Рождества. Но его ноги, сопротивляясь привычной рутине, сами собой повели его по заснеженным улочкам Монмартра.

На душе было тяжело. Последняя их встреча в этом году выдалась сложной. Он думал над своими словами, так неосторожно брошенными ей. Брошенными впервые. До сегодняшнего дня он старался не анализировать свои чувства к Люсьен, но язык без его воли озвучил то, что он месяцами носил в своей голове и сердце. Из песни слов не выкинешь, предстояли перемены.

Они условились с Люсьен, что сразу после его возвращения с каникул они встретятся здесь же, 6 января в 15.00, в этом же номере 33, если он будет свободен. Он записал в заметках телефона всю эту информацию, хотя и дату, и адрес помнил теперь дословно. Когда она уходила в этот раз, на него напала страшная тоска, как дурное предчувствие.

– Счастливого Нового года, Люсьен! – бросил он ей в коридор, она обернулась, улыбнулась, как всегда хитро и загадочно, и ответила ему цокотом каблуков.

Они звучали, как очередь выстрелов, уходящая вдаль. «Счастливого Нового года», – повторил он про себя и задумался, как проживет эту разлуку длиною в пятнадцать дней.