– В середине декабря мы планируем организовать творческий вечер в нашем языковом центре, что-то вроде конца семестра в канун Рождества. И ты знаешь, что я придумала?

Каблуки Светланы звонко отстукивали по асфальту. Они шли вдоль Сены, утренний туман все не хотел рассеиваться и легкой вуалью лежал на воде.

Элен вопросительно посмотрела на нее.

– Ты будешь играть.

– Кого играть?

– Не кого, а на чем! На пианино, конечно, не зря же твой муж так раскошелился.

Светлана выразительно рассмеялась. А Элен чуть съежилась и натянула шарф до самого подбородка. Она молчала пару минут, а потом осторожно прошептала:

– Я не смогу, ты же знаешь.

– Ну почему же?

– Ну я же рассказывала тебе уже не раз. Для меня это пытка еще со времен музыкальной школы. Ну не могу я играть публике. У меня получается только для себя, только когда никто не слышит. Только так мои пальцы способны попадать по нужным клавишам, не заплетаться и не вязнуть в инструменте.

– Но ты же играла для меня? Ты чудесно играла.

– Это совсем другое. – Элен вдруг остановилась и посмотрела вдаль, на другой берег реки. Дымка тумана понемногу рассеивалась. – С тобой я словно сама с собой. Я не знаю, как объяснить это чувство, но мне ни с кем не было так легко и свободно.

– У тебя все получится. Почему-то мне кажется, что тебе хотелось бы этого. Где-то очень глубоко внутри. Быть может, ты сама это не понимаешь до конца. Ведь даже на мою новость ты спросила «кого играть?», хотя, на мой взгляд, логичнее было бы задать вопрос «во что?». Ты хотела бы сыграть себя. Немножечко другую свою сторону, но все же себя.

Голос Светланы не допускал ни малейшего сомнения. Она посмотрела на Элен своими теплыми глазами, словно завернула ее в одеяло.

– Не знаю, – с сомнением посмотрела на нее Элен.

– Вот представь. Ты наденешь красивое платье, войдешь в красивый зал, у нас там потрясающий рояль. «Стейнвей»[12] как-никак.

Светлана чуть приобняла Элен и уткнулась носом в ее волосы, туман над Сеной окончательно развеялся.

– Мне будет страшно. – Элен с мольбой в глазах посмотрела на Светлану и захлопала ресницами. – Зачем это вообще?

– Тебе часто бывает страшно?

– Сейчас нет, но я помню это липкое чувство. Я сижу перед комиссией, тонкая шифоновая блузка прилипла к рукам чуть ниже подмышек. Я чувствую, как холодная капля течет по телу. В зале тишина. Вокруг меня тишина, мои пальцы бегают по клавишам и даже попадают в нужные места. Но я ничего не слышу. Только бы доиграть. Только сердце отстукивает глухо. Только бы доиграть и нигде не сбиться. Потом еще несколько лет подряд мой самый страшный сон – это экзамен в музыкальной школе. Я даже возненавидела изумрудный цвет, потому что в зале были изумрудно-зеленые стены.

– А потом?

– А потом был экзамен на права, и сны изменились, – усмехнулась Элен.

– Та-а-а-ак, чувствую – после концерта мы будем тренировать вождение в Париже, – рассмеялась Светлана. – Хотя надо признаться, этот процесс мне доставляет куда меньше удовольствия, чем музыка. Я так и не полюбила водить. Ну если только в игре.

– Э-эй! – прокричала она реке, свесившись через парапет, и ее звонкий голос камешком поскакал по воде. – Кто не спрятался, я не виновата!

– Осторожнее, упадешь, – отдернула ее Элен.

– Да уж, только этого сейчас не хватало, хотя они, эти смельчаки, плавали же здесь во время Олимпиады. Ходят шутки, что им теперь не нужна эпиляция.

– Вернемся к теме. Ты все же серьезно – про этот творческий вечер, про пианино?

– Конечно, серьезно. Я указала тебя в программе. Мы вчера весь вечер рисовали план.

– Как? Даже не спросив меня?

– Послушай, Элен, у тебя будет достаточно времени подготовиться. Ну сыграешь свои «Гноссиенны», они потрясающе звучат. А по поводу публики и зала ты не бойся.

Элен молчала, словно рисуя картинку выступления в голове.

– Представь, что ты играешь только для себя. Или для меня. Что зал пустой, нет там никого, ни единого человека. Только я. И тебе будет легче.

– Для никого, только для нас, – пропела Элен.

– Да-да. – Светлана подхватила знакомый с детства мотив.

НЕ ПРЯЧЬ МУЗЫКУ, ОНА ОПИУМ. ДЛЯ НИКОГО, ТОЛЬКО ДЛЯ НАС.

– Ох, любила я в детстве «Агату Кристи»!

– И ты тоже? – удивилась Элен.

– Когда мы жили в России, папа часто звал своих дружков, они пили вино и слушали музыку, а нас, детей, запирали в детской комнате, чтобы мы не мешались под ногами. То есть как запирали, замка-то не было, поэтому они придвигали к двери диван, большой и тяжеленный, чтобы мы не могли открыть дверь. Но нам и там, в своей комнате, было хорошо, у нас был свой рок-н-ролл. Только я все время думала, что же такое опиум, такое красивое певучее слово.

– Какое романтичное детство!

– Романтичнее некуда! А потом папаша натворил дел, и мы уехали сюда, во Францию.

– Но все-таки, Светлана, я не смогу играть. Ну не смогу я! – Элен ударила ладонью по парапету.

– Ты все сможешь, вот увидишь, – спокойно заверила ее Светлана и взяла ее за руку. – Осторожней с руками, пальцы тебе еще пригодятся.