В то утро я проснулась, встала под душ, и меня вырвало.

Меня не тошнило. Ничто не предвещало беды. Я стояла под душем и спокойно намыливала голову шампунем, а в следующее мгновение уже непроизвольно и довольно обильно опорожняла желудок. Думаю, на этом бы все и кончилось, но вид вчерашней лазаньи, смешанной с пенистой водой, закружившейся в сливе, вызвал новый приступ тошноты.

Позже я села на край кровати, завернутая в полотенце. Меня не трясло, и не было никаких признаков недомогания. Я заглянула в календарь – у меня задержка на три дня.

Опа.

Нужно с кем-нибудь обсудить проблему. Только с кем? Мама сразу бы села на ближайший самолет в Лондон, а я пока была к этому не готова. Майя сидела дома со своей шестимесячной дочкой Кайлой, поэтому обсуждать с ней мои варианты, пожалуй, неправильно. А Тео уехал на свадьбу в Девон и теперь, вероятно, страдал от сильного похмелья, поскольку от него ничего не было слышно почти сутки. Кроме того, обсуждать с ним возможную беременность пока не хотелось.

Я глубоко, основательно вдохнула.

«Да мало ли, из-за чего все это», – успокаивала я себя. Тем не менее…

Одевшись, я сунула в задний карман джинсов десятку и направилась в аптеку. Ближайшая была закрыта – в спешке я запамятовала, что она не работает по воскресеньям, – поэтому я прошла еще минут пятнадцать, пока не наткнулась на другую. Большую часть пути я размышляла о том, сколько сейчас стоит тест на беременность и хватит ли мне десяти фунтов. К счастью, хватило.

Я подошла к кассирше с той же наигранной невозмутимостью, как у всех, кто когда-либо покупал тест на беременность, презервативы или смазку. Любопытно, что, дожив до тридцати, я все еще испытываю неловкость. Похожее чувство возникает у меня при прохождении паспортного контроля на американской границе: прошлый раз, когда меня спросили о причине моего визита в Штаты, я ляпнула: «Просто кайфануть». Пограничник взглянул на меня сурово, тем не менее махнул рукой, пропуская. Полагаю, если кто-то действительно намерен поймать наркотический кайф, они не объявляют об этом по прибытии.

Я слегка растерялась от разнообразия тестов на беременность. Наконец выбрала обычный, без всяких наворотов – чтобы все было как можно проще, – и когда я положила бело-голубую коробочку на прилавок, кассирша слегка мне улыбнулась. Я криво улыбнулась в ответ, затем отвернула голову в сторону, чтобы избежать продолжения. Наконец она протянула мне чек и все же добавила: «Удачи». Я сделала вид, что не услышала.

У аптеки на скамейке сидели и ели мороженое женщина с девочкой. На последней было белое хлопчатобумажное платьице, на голове торчал хвостик из пушистых светлых кудряшек, а короткие ножки свисали с края скамейки. Она была настолько поглощена лакомством, что не замечала постоянных попыток матери поймать шматки подтаявшего мороженого, капающие ей на колени. Я сочла малышку очаровательной.

Однако в этом-то и проблема… Дети природой запрограммированы вызывать симпатию. В буквальном смысле. Круглые глазки, носики-пуговки, пухлые щечки и огромные головы – все это просто эволюционная уловка сделать их милыми, что, в свою очередь, вызывает в людях желание о них заботиться. Чем милее они нам кажутся, тем больше мы хотим их защитить, что особенно верно для женщин детородного возраста: после менопаузы мы становимся менее восприимчивы к этой биологической дребедени.

Так вот, инстинктивная любовь к ребенку встроена в нашу нейронную сеть. Вдобавок ко всему, настройкой по умолчанию является желание завести собственного отпрыска. Я вполне осознаю, что цель моего существования на земле – произвести на свет ребенка, что я запрограммирована на продолжение рода, что, в сущности, я просто инкубатор на ножках со встроенной молочной фермой. Не сочтите меня легкомысленной, вообще-то меня это восхищает. Женщина способна создать внутри себя цельного человека, с собственными мыслями, страхами и крошечными ноготочками. У меня есть способность создавать жизнь, и с юных лет мое тело готовилось к этому событию: грудь, бедра, ежемесячные гормональные скачки – все это лишь часть Великого Замысла. С большой буквы «В». И с большой буквы «З».

Не могу с уверенностью сказать, что не хочу детей, просто не могу сказать, что точно их хочу. По-моему, единственной веской причиной их заводить является отчаянное желание стать родителем в мыслях, в теле и в душе. На данный момент больше всего я мечтаю написать книгу. Хотя прекрасно осознаю, что меня никогда не будут восхвалять за нее так же, как за рождение ребенка.

Я стараюсь не озвучивать свое мнение о потомстве, особенно перед другими женщинами. Фраза «Не хочу детей» пробуждает в собеседницах весь спектр эмоций, от замешательства до возмущения, и обычно вызывает проповедь о прелестях материнства. Мне глубоко противно предположение, что я когда-либо «одумаюсь» или – еще хуже – что моя бездетность означает, будто я не могу испытывать какие-то определенные эмоции. Однажды меня обвинили – на минуточку, тоже женщина – в неспособности к сопереживанию из-за того, что у меня нет детей. Очевидно, у этой конкретной мадам чертовски странное представление о психике, тем не менее обидно, что из-за отсутствия детей меня считают какой-то неполноценной.

И позвольте внести ясность: мой организм жаждет материнства. Я брала на руки своих новорожденных племянниц, любовалась их крошечными личиками – и еще не сросшимися черепными коробками – и испытывала страстное желание завести собственного малыша. Желание более жгучее, чем любое другое, рожденное сотнями тысяч лет эволюции, и оно усиливается по мере сужения окна возможности. Хуже того, успешное сопротивление этой тяге не приносит чувства гордости или достижения, которые возникают, например, если побороть желание изменить партнеру. Как раз наоборот, в наказание вы получаете чувство вины и провала. А потом они подкрепляются всеми этими дамами, которые заявляют, будто ты не в состоянии испытывать эмоции, не выносив ребенка.

Вернувшись из аптеки, я подношу ключ к замку и вдруг понимаю, что не помню ни единого шага из обратной дороги домой. Я захожу, направляюсь прямиком в ванную, дважды читаю инструкцию на коробке, затем в точности ей следую: разрываю упаковку, снимаю белый колпачок, мочусь на полоску и снова надеваю колпачок (стараясь не держать тест вверх ногами). Теперь я на пункте номер пять: «Подождите девяносто секунд».

Устанавливаю таймер на телефоне, закрываю глаза и пытаюсь думать о чем-нибудь другом. Мысли возвращаются ко дню ровно неделю назад.

Я поливала растения на балконе, когда Тео вернулся с утренней пробежки. Он вновь начал заниматься спортом после похорон бабушки (довольно стандартная реакция на напоминание о смерти), однако в последнее время стал ходить в спортзал несколько раз в день, тренируясь до одержимости. Он даже купил блендер и начал готовить коктейли – занятие, которое мы некогда высмеивали.

Я смотрела, как вода стекает на группку цветастых горшочков с увядающими растениями.

– Они засохли, – сказал Тео, стоя в дверях и попивая какую-то комковатую зеленую бурду, которую только что приготовил.

– Не совсем, – возразила я.

– Все равно, по сути, им крышка.

– Тео, мои цветы не засохли.

– Цветы?! – фыркнул он, затем перегнулся через мое плечо и прищурился, словно вглядываясь внимательно. В горшках явно цветами и не пахло (в прямом и переносном смыслах), из земли торчали сухие стебли с хрустящими коричневыми листьями, которые крошились от одного прикосновения.

– Их просто нужно полить, – проговорила я. – А теперь, будь добр, отвали.

Я игриво пихнула его локтем под ребра, едва не выбив стакан из рук, затем расхохоталась, когда он попытался его поймать и плеснул коктейль себе в лицо. Возникло мгновение неопределенности, на несколько секунд, как когда падает ребенок и вы ждете, разрыдается ли. Наконец Тео тоже засмеялся.

– Так тебе и надо, – сказала я и вернулась в дом, чтобы закончить собирать вещи для поездки в Ирландию. Вытираясь, Тео велел мне поторопиться.

Несколько часов спустя мы ехали по трассе М50 к Дублину в машине моей мамы. Солнце висело на небе как раскаленная добела сковорода, от капотов машин неуклонно поднимался жар. Весьма нехарактерный для сентября солнцепек, да еще в выходной, поэтому мы застряли в пробке, окруженные нетерпеливыми водителями, которые направлялись на уже, вероятно, переполненные пляжи. Из окон высовывались локти, и когда мы проезжали мимо, до нас доносились обрывки песен из радиоприемников.

Раньше мама никогда не забирала меня из аэропорта, но изменила заведенный порядок теперь, когда я переехала за границу. Она даже паркуется так, чтобы встретить меня в зоне прибытия. Иногда, особенно перед Рождеством, мы задерживаемся там ненадолго и наблюдаем за тем, как воссоединяются другие семьи. Пожалуй, самое нециничное занятие из всех, которыми я когда-либо занималась.

Я без умолку трещала на переднем сиденье, Тео сидел на заднем, уткнувшись в телефон и жалуясь на паршивый Интернет в Ирландии. Он листал фотографии костюмов.

– Для чего? – полюбопытствовала я.

– Для свадьбы Тома на следующих выходных.

– Ох. Хочешь купить новый костюм?

– Так ведь Том женится, – ответил Тео таким тоном, будто не он по очереди носит одни и те же два костюма с самой нашей первой встречи: один полностью черный, другой коричневый, потертый на локтях.

– Можно глянуть?

Он протянул мне телефон, и я пролистала изображения. Тут же возникла мысль, что, хоть костюмы смотрелись шикарно, ни один не соответствовал вкусам Тео. Что-то тут было нечисто. Я знала этого парня. Он не из тех, кто беспокоится о наряде на свадьбу коллеги в чужом городе. Я списала все на комплексы: его непосредственные коллеги весьма неплохо зарабатывали, так что, возможно, он хотел им соответствовать.

Когда мы заехали на подъездную дорожку к дому, нас встретило настоящее водное побоище при участии всех моих пяти племянниц. Девочки носились по траве, ноги все в грязи, одежда насквозь промокла, а волосы прилипли к лицам и шеям мокрыми прядями. Некоторые вооружились массивными пластиковыми водяными пистолетами неоново-розового и оранжевого цветов, другие держали ведерки с водяными шариками и радостно швыряли их друг в друга, не переставая хохотать. Самая младшая, всего год от роду, сидела одна и брызгала водой из маленького пистолетика на свою босую ногу. Казалось, занятие вполне ее удовлетворяло. Остальные ей не мешали.

Завидев нашу машину, девочки остановились и почти в унисон повернули к нам головки, как колония ошалевших сурикатов: обнаружена новая цель. Я потянулась к кнопке на двери, крошечный моторчик зажужжал и окно медленно поползло вверх. Когда мама поняла, в чем дело, у нее в ужасе округлились глаза.

– Нет! – закричала она, яростно мотая головой. – Нет, нет, нет, нет…

Малышня двинулась к машине, подняв оружие, и мама глянула на них взглядом столь суровым, что, без сомнения, он пригвоздит их к месту – уж не знаю, в какой именно срок беременности женщина приобретает этот навык, но каждая мать виртуозно владеет взглядом, который «вселяет страх Божий», как выразилась бы моя бабуля. Дети замерли, замешкавшись. Казалось, они готовы сдаться, однако тут четырехлетняя Салли, вторая по «младшинству», но, как ни странно, вожак стаи, вскинула над головой комично большой водный бластер и взревела: «В БОЙ!»

Они бросились в атаку, забрасывая машину крошечными водяными бомбами и радостно обрызгивая стекла из пистолетов. Я услышала, как на заднем сиденье подскочил Тео – должно быть, он лишь сейчас заметил опасность.

Мама уронила голову на ладони и простонала: «Я только что ее помыла».

Я наклонилась и нажала на рычажок дворников. Они начали лениво елозить по стеклу, и мы наконец расхохотались.

Весьма вяло отчитав ребятню – мама с трудом сохраняла серьезное выражение на лице, – мы оставили их играть и ушли в дом готовить. Когда я приезжаю в гости, мама каждый раз приглашает на ужин всю семью: моих тетю, дедушку, сестру Уну, брата Донала, их супругов и детей. Наша семья никогда не была особенно большой, но за последние годы заметно увеличилась – у брата теперь две дочки, а у сестры – три. Я стараюсь как можно чаще их всех навещать – через два-три месяца, – и каждый раз замечаю, что племянницы подросли еще на дюйм. Дети, растущие в ваше отсутствие, – самый очевидный показатель быстротечности времени.

Я сказала об этом Доналу, когда он заглянул на кухню за новой порцией пива.

– Ага, – ответил брат. – Оказывается, если их постоянно кормить, то они постоянно растут.

– Может, хватит их кормить? – предложила я.

– Не получится, – вздохнул он, – они начинают жаловаться. – И брат ретировался.

Тео устроился за кухонным столом и уткнулся в свой ноутбук, стараясь не встречаться ни с кем взглядом.

Я понимала, почему он так странно себя ведет: прошлым вечером звонила его мама, и хотя я не в курсе, о чем точно они говорили, могу предположить, что часть ее реплик была направлена против меня, поскольку после разговора Тео пробурчал нечто в духе «я почти не вижусь с мамой». Когда я попыталась ему напомнить, почему он принял это решение, он обвинил меня в том, что я их рассорила, – из его уст звучали ее страхи.

– Я думала, мы закрыли тему, – вздохнула я.

– Какую? – ощетинился Тео, и я едва не огрызнулась.

– Не думаю, что стоит начинать снова, – сказала я настолько спокойно, насколько смогла. – Может, тебе поговорить об этом с психотерапевтом?

– Мне не нужен психотерапевт.

– Ладно.

– Не нужен! – повторил Тео. – Все со мной в порядке.

– Ну ты же сам хотел.

– Когда это?

Я вновь вздохнула. Меня начала одолевать усталость.

– Почти год назад. В тот вечер, когда твоя мама… когда нам пришлось присматривать за ней.

– Я был расстроен. Только и всего, – сказал Тео. – Если ты ходишь к психологу, это не значит, что всем нужно ходить.

– Ладно, – отозвалась я и замолчала, чтобы избежать ссоры, но Тео, конечно, решил, будто я обиделась, затем ляпнул что-то о моих перепадах настроения, и на этом – полагаю, по иронии судьбы – я слетела с катушек. Он спал на диване уже третий раз за столько же недель.

В последнее время кажется, что мои эмоции бушуют под тонкой, как бумага, поверхностью, которая разорвется от крошечной царапины и выпустит их в мир. Однако порой случается наоборот – внезапно все чувства полностью исчезают и от меня остается пустая оболочка.

Знаю, таковы симптомы депрессии – на это мне незамедлительно указала мой новый психотерапевт, – но я все никак не могу до конца разобраться, являются ли проблемы в наших отношениях причиной депрессии, или депрессия вызывает проблемы в отношениях. Возможно, и то, и другое.

Довольно долгое время наш корабль штормило, а потом внезапно умерла бабушка Тео, и чудесным образом беда нас сплотила. Вскоре после случившегося я уволилась с работы, чтобы посвятить себя писательству, и на несколько коротких недель туман полностью рассеялся. Я гордилась собой за то, что рискнула, выбрала непростой путь и так далее. Тео тоже мной гордился, судя по тому, что он начал уделять мне больше времени, стал более игривым и расслабленным рядом со мной.

Я представляла, как солнечными днями сижу на балконе, попиваю чаек и стучу по клавиатуре, блаженно сочиняя какой-нибудь блестящий роман, а вечером рассказываю об этом Тео за ужином с заработанным бокалом вина. Однако в реальности меня ждали долгие одинокие дни, тяжелые случаи писательского застоя и истощающийся счет с накоплениями: ежемесячная колонка не покрывала мою половину аренды, а подработок выпадало гораздо меньше, чем я надеялась.

Меня начала мучить бессонница: ночами я лежала в постели, измученная и встревоженная, и компанию мне составляли лишь навязчивые голоса в голове. Они твердили, что я очередная пустышка, вообразившая себя писательницей, и в конечном счете мне придется принять поражение и признаться всему миру, что я не справилась. Я сомневалась в себе и чувствовала себя отщепенкой. Как раз тогда – возможно, даже как следствие, – Тео вновь стал отдаляться. В довершение ко всем бедам, я начала тревожиться из-за малейших изменений в планах: мне требовалась структура и рутина для того, чтобы чувствовать себя в безопасности. Отказавшись от стабильности офисной работы, я столкнулась с неуверенностью в отношении партнера как в глобальном смысле, так и в повседневных мелочах: Тео начал раньше уходить на работу, позже возвращаться и внезапно стал проводить все свободное время в спортзале. Он никогда не мог точно сказать, во сколько вернется или будет ли занят на выходных, и я постоянно пребывала в подвешенном состоянии, всегда в ожидании, когда он утвердит наши планы. Хуже того, он знал, как сильно это на меня влияет, поэтому его бесчувствие начало меня сердить.

Тео словно предпочитал быть где угодно, только не со мной, а поскольку я нуждалась в поддержке и компании, его отсутствие лишь ухудшало мое самочувствие. К сожалению, из-за этого ему еще меньше хотелось проводить со мной время. И так мы ходили кругами, не зная, где курица, а где яйцо, и вообще имеет ли это хоть какое-то значение.

Некоторое время я плыла по течению, пока однажды монотонность жизни в собственной голове, один на один со тревожными мыслями, не стала нестерпимой. Я нашла психотерапевта и сразу же начала к ней ходить, затем вернулась к занятиям йогой, вступила в книжный клуб и стала чаще встречаться с друзьями. Я соглашалась на любую предложенную писательскую работу, какой бы важной, неважной или «ниже моего достоинства» она ни казалась. Какое-то время я даже работала бесплатно, пока наконец мое творчество не начало оплачивать счета.

Стыдно признаться, но этот новый решительный подход к делу был полностью вызван желанием вернуть любовь Тео. Тем не менее теперь я чувствую себя сильнее, здоровее и готова налаживать отношения. Одна проблема: я не могу сделать этого в одиночку.

Мама попыталась завязать с Тео беседу, пока возилась на кухне: спросила, как дела на работе, как поживает семья и тому подобное. Он отвечал односложно, поглощенный чем-то на экране ноутбука. Мне это не понравилось – гаджеты слишком часто становятся важнее людей в комнате, – но я не хотела затевать очередной ссоры, поэтому подавила злость и решила проявить интерес к его занятию. Подойдя к нему и поставив перед ним чашку чая, я увидела, что теперь он просматривает галстуки.

– Зеленые?

Он открыл другую вкладку с фотографией сногсшибательного мужчины-модели в сером костюме с белой рубашкой и зеленым галстуком.

– Хочу воссоздать этот образ, – сказал Тео, затем вернулся к странице с галстуками и поинтересовался, какой мне нравится больше. Мне они все казались одинаковыми, поэтому я произвольно ткнула на один из них.

– Да, неплохой, – одобрил Тео. – Но мне нравится более вязаная текстура. Только по фотке трудно определить.

А мне становилось труднее относиться к вопросу столь же серьезно, как он.

– Почему бы не заказать несколько и не сдать те, которые не понравятся? – предложила я.

– Я заказал один, но он идет из Китая, поэтому может не успеть к свадьбе.

Я рассмеялась, уверенная, что он пошутил. Однако Тео не разделил моего веселья и взглянул на меня в замешательстве. Я открыла было рот, чтобы объясниться, но тут меня позвала мама, следившая за нашей беседой.

Я присоединилась к ней за раковиной, и, стоя бок о бок, мы принялись чистить картошку. Из-под ее ножа вылезали длинные, тонкие полоски ржаво-розовой кожуры, в то время как я неуклюже отрезала большие неровные куски.

– Боже, милая, полегче. А то варить будет нечего.

– Извини. Ты же знаешь, у меня плохо получается.

– Ну, у меня получается хорошо только потому, что мне пришлось научиться. Выбора особенно нет, когда у тебя дома три голодных рта.

Я всегда терялась от таких жалоб. Что на них полагается отвечать? Хреново? Молодец? Мне жаль? Поэтому я промолчала.

– Однажды ты поймешь, – добавила мама. Уж не знаю, пойму ли.

За окном дети все еще играли с мячом: носились, уворачивались, визжали от восторга. А солнце уже спряталось за домом, послеполуденная жара спала. Мама открыла окно и крикнула девочкам, чтобы скорее заходили в дом, пока не простудились. Они и ухом не повели.

Мы продолжили чистить картошку.

Шкр-р-р. Шкр-р-р. Шкр-р-р.

– Вы обсуждали детей? – спросила она.

Я оглянулась на Тео, который напялил наушники.

– Последнее время нет.

Мама кивнула. Справедливо.

– Слушай, – начала она, высыпая очищенный картофель из миски в кастрюлю с водой. – Сейчас у тебя все хорошо с работой, верно?

– Да.

– Так продолжай! У тебя получается.

Шкр-р-р.

– Я опять пошла к психотерапевту, – призналась я.

– Да?

– Ага. Почувствовала, что мозги начинают ломаться.

Так я называю свою депрессию в присутствии людей, которые ее не понимают, поскольку это выражение обособляет мою личность от болезни, которая немногим отличается от перелома ноги или несварения желудка. «Просто мозги сломались», – скажу я и таким образом уберу ожидание, будто я могу решить эту проблему силой мысли.

– Я думала, у тебя все прошло, – заметила мама.

Шкр-р-р. Шкр-р-р.

Многие, похоже, не понимают: когда дело касается психического заболевания, «прошло» не означает «прошло с концами». Это весы с двумя чашами. Если прикладывать достаточно усилий, можно подняться от суицидника до вменяемого человека, а затем даже до чертовски счастливого. Но верно и обратное: если не заботиться о себе, то можно соскользнуть обратно на самое дно.

Много лет назад, еще живя в Дублине, я почти год ходила к психотерапевту по имени Надя. Я ее обожала. Она помогла мне выбраться из глубокой ямы, и к концу нашей работы в психическом плане я была в лучшей форме: мне словно выдали карту, которую полагалось иметь с самого начала. И внезапно стало ясно, почему мир казался мне таким запутанным, а остальным – таким понятным: у них у всех была карта. В общем, суть в том, что какое-то время я чувствовала себя лучше, но я не стала «лучше».

Надя часто говорила, что лечение – отнюдь не восходящая прямая. Неизбежно случаются срывы. Они – часть выздоровления. Когда я переезжала из Ирландии в Лондон, Надя вытянула из меня обещание обратиться к другому психотерапевту, если мне когда-нибудь понадобится помощь. Наконец я выполнила это обещание и уже почувствовала себя более сильной. Наверное, давно следовало так поступить. Даже не наверное, а точно, просто срывы не появляются в один прекрасный день на вашем пороге и не оповещают о своем прибытии; нет, они медленно подкрадываются, прячась в вашей слепой зоне.

– Мне было непросто, – сказала я. – Опять начались приступы тревоги.

– Ну, милая, мы все порой тревожимся. Я вот вчера в магазине разволновалась, пытаясь упаковать продукты.

Шкр-р-р. Шкр-р-р. Шкр-р-р.

– Не думала в отпуск съездить?

– Думала, – кивнула я. – Надеюсь, станет легче.

Люблю маму всей душой. Она из тех, кому звонишь, когда тебе разбили сердце, или у тебя украли машину, или ты кого-то случайно убил – она поможет закопать труп и не станет задавать лишних вопросов. Однажды, когда мне было двенадцать, одна учительница схватила меня за волосы и заорала прямо в лицо. Мама добилась ее увольнения. Когда мне было шестнадцать, я опоздала на рейс в Керри для школьной поездки, и мама отвезла меня туда на машине – а это шесть часов пути. А несколько лет назад, когда мой мудак-бывший заявился к ней, умоляя позвать меня, она вызвала полицию, и этого придурка задержали. Он ночевал в участке. Мама бесподобно справляется с чрезвычайными ситуациями. Однако если уважительной причины нет – если у тебя хорошая работа, хороший парень и хороший дом, – она не понимает, как может быть плохо.

– Тебе нужны деньги? Для психотерапевта?

– Нет, мне хватает, – сказала я. – Спасибо.

По крайней мере мама старалась меня поддержать. Мы обнялись, пытаясь не коснуться друг друга руками, липкими от крахмала.

– У вас двоих все хорошо? – прошептала она, бросив взгляд на Тео.

– Не совсем.

Она прижала меня к себе.

– Обсудим позже.

Но мы так и не обсудили. Закрутились, завертелись, как обычно и бывает.

Я добавила в кастрюлю свою жалкую горку картошки и направилась в ванную, а открыв дверь, увидела Салли: девочка стояла над унитазом, опустив в воду водяной пистолет.

– Привет, – спокойно сказала она.

– Привет.

Она оттянула пластиковый рычаг, с помощью которого вода всасывается в пистолет.

– Сал, – позвала я племянницу.

– А?

Она подняла глаза столь невозмутимо, словно не спалилась на том, что весь день обливала сестер водой из унитаза.

– Опусти пистолет.

Ужин отложили, чтобы искупать детей и переодеть их в сухую одежду, которую удалось отыскать в доме. Одни довольствовались старыми растянутыми футболками, другие вытащили вещи из коробки с костюмами для Хэллоуина. Лили, старшая сестра Салли, натянула на себя свой прошлогодний костюм тыквы, и Салли тут же потребовала, чтобы ее нарядили в Бэтмена. Сложно сказать, кто выглядел смешнее, оба костюма в равной степени не подходили для трапез: одна не могла двигать руками, а другая ничего не видела. Их родители, однако, не тревожились, покуда дети спокойные и довольные – как я уже поняла, это и есть нирвана, о которой грезят все отцы и матери.

За столом завязалась стандартная беседа, как обычно, плавно перешедшая на тему детей. Я не жалуюсь, мне нравится о них слушать, хотя при этом я не чувствую себя полноценным участником разговора. Мне не близки кормления посреди ночи или возмущения по поводу школьных поборов, мне нечего посоветовать насчет стерилизации бутылочек или прорезания зубов. Я не могу рассказать о курьезах с вонючими подгузниками или на незаладившемся школьном спектакле. Более того, мне становится стыдно за то, что я высыпаюсь, а там внизу у меня все по-прежнему в порядке. Я пытаюсь направить разговор в сторону кино – к некогда общему интересу, – но те же люди, которые познакомили меня со «Звездными войнами», Спилбергом и голливудскими мюзиклами, благодаря которым я полюбила рассказывать истории и которые тем самым непреднамеренно определили мою карьеру, эти люди теперь лишь смеются над моим вопросом о недавно вышедшем фильме. Когда появляются дети, говорят они, становится не до фильмов. От этого мне печально, и я чувствую себя эгоисткой. Печально, потому что им пришлось отказаться от любимых занятий, а эгоисткой, потому что сама я вряд ли смогла бы.

Когда меня в очередной раз спросили, почему я бросила стабильную офисную работу – с пенсионными отчислениями, оплачиваемым отпуском, декретами и тренажерным залом на территории – ради того, что большинство воспринимают как хобби, я почувствовала необходимость защититься. Да, я работаю из дома, и да, я плющу задницу на стуле весь день и пишу, но творческий процесс отнюдь не так прост. Это изнурительная работа: изливать душу на бумаге, создавать целые миры и их обитателей, каждый день мотивировать себя на писательство, в одиночку вести бизнес, беспокоиться о том, где достать денег, пытаться продать свои драгоценные идеи людям, которые, вероятно, вас даже не запомнят… А потом я услышала себя со стороны – как описываю свои тяготы – и замолчала, внезапно осознав: в этой комнате то, что не включает заботу о физическом и эмоциональном благополучии невыдуманных людей, полностью от вас зависящих, не рассматривается как тяготы. Знай своих слушателей.

После ужина мы развалились на диванах и еще немного поболтали. Тео играл с детьми в «Лего», и каждый ребенок потом похвастался перед всеми своим новым грузовиком или космическим кораблем. Когда им надоело строить, они уложили Тео на пол и закидали его деталями «Лего», а когда он перевернулся, скидывая их все на ковер, они принялись весело хохотать. После чего повторили игру еще несколько раз, и каждый раз смеялись столь же радостно, как и в первый. «Он хорошо ладит с детьми», – подумала я.

Вскоре последовали объятия и прощания; клюющих носом малышей рассадили по машинам. Однако Салли с Лили уезжать отказывались. Вцепившись в мои ноги, они умоляли разрешить им остаться с ночевкой. Они уверяли, что рано лягут спать и больше не будут пить «кока-колу». Обещали хорошо себя вести и быть паиньками. Девочки глядели на меня щенячьим глазками, и я невольно рассмеялась от их способности прибегать к манипулированию без малейшей скрытности, которая на то требовалась. Я поймала взгляд Донала, и на его лице расплылась понимающая улыбка: он видел этот спектакль уже множество раз.

– Ты не против? – спросила я.

– Не против скинуть на тебя своих детей на всю ночь?

– И то верно. Увидимся утром.

– Покедова! – рассмеялся Донал и поспешил порадовать жену вестью о внезапном выходном. Девочки кинулись к телевизору, чтобы выбрать фильм, и после долгих споров сошлись на «Истории игрушек». Они заснули на середине мультика.

Тео помог отнести девочек в комнату для гостей. Мама устроила все так, как им нравится: включила гирлянды вместо прикроватной лампы и положила под одеяла любимых плюшевых мишек. Мне стало стыдно, что я ничего этого не знала; что была одной из тех тетушек, которые появляются раз в два месяца и застают важные этапы их взросления, но пропускают мелочи маленькой жизни.

Быть тетей – это ответственность, о которой я не просила. Не я решила однажды, что приму в свою жизнь еще пять человек, которых буду любить, по которым буду скучать и о которых буду беспокоиться. Тем не менее они стали частью моей жизни. И хотя все они совсем недавно появились на свет, при необходимости я готова за любую из них отдать почку. Готова на убийство. Готова поймать пулю. И позвольте внести ясность: ради очень немногих я бросилась бы под пулю, список поразительно короткий, и требуется очень много времени, чтобы в него попасть. Однако просто существуя, просто появившись на свет, эти маленькие человечки автоматически получили место в этом списке вместе с моей непоколебимой, безоговорочной, совершенно иррациональной преданностью. Едва дети рождаются, любовь к ним – не выбор, а неизбежность.

А ведь они даже не мои дети!

Я опустилась на колени перед Салли, которая наотрез отказалась вылезать из костюма Бэтмена, и я неуклюже попыталась его снять: прижав к груди ее обмякшее тельце и стягивая черную лайкру с вялых ручек. Салли также моя крестница. На бумаге это означает, что я должна рассказывать ей о куче католической чепухи, в которую не верю; на деле же я просто присматриваю за ней немного больше, чем за остальными. Мы также с ней похожи. Когда она говорит мне, что ее любимый супергерой Халк, что она бросила балет ради занятий по карате, что никогда не будет зависеть от мужчины, потому что она «слишком независимая» – по ее собственным словам, – я вижу в ней необузданность, амбиции и пренебрежение к установленному порядку, которые редко встречаются в столь юном существе. Что уж скрывать, она напоминает мне меня саму, и, полагаю, я особенно к ней привязалась, поскольку, заботясь о ней, я словно отчасти забочусь о себе.

Прямо по Фрейду, ага.

Мне удалось натянуть ей через голову ночную рубашку и просунуть руки в рукава; затем я помогла сонной малышке забраться в постель рядом с сестрой, которая уже тихо посапывала. Лили словно вода для лесного пожара Салли: ее нежный характер наилучшим образом сглаживает острые углы Салли, и я рада, что им двоим есть на кого положиться в этой жизни. Я поцеловала их обеих в лоб, а когда вставала, Салли посмотрела на меня и пробормотала:

– Я тебя люблю.

Звенит телефон. Я опускаю взгляд и вижу, как в окошке теста проявляется синий крестик. Его значение мне известно, но на всякий случай я еще раз сверяюсь с инструкцией. Затем сверяюсь повторно.

Беременна.

Как же все заурядно, без прикрас. По всему миру женщины в одиночестве сидят на унитазах и писают на полоски с тестом. Пришествие нового человека объявляет кусок пропитанной мочой бумажки.

И что теперь?

Интересно, что делает женщина, которая надеялась на такой исход? Полагаю, она начинает плакать – счастливыми, тихими слезами. Затем планирует, как поведать новость будущему отцу. Возможно, готовит нечто особенное, надевает красивое платье и садится напротив него за столом. Он наклоняется, чтобы налить ей вина, и она говорит: «Мне не надо», – и сперва он выглядит растерянным, затем до него доходит, и он ее целует, и нежно держит за руку, и они смеются, и обнимаются, и до поздней ночи строят планы. Она беспокоится, что не готова, но он ее успокаивает. А он беспокоится, что они мало зарабатывают, но она его заверяет, что им много не надо. Они делятся своими надеждами и тревогами по поводу того, какой семьей станут.

Возможно, момент воистину волшебный. Мне-то откуда знать.

Вчера рано утром Тео уехал на свадьбу Тома. Я только-только просыпалась, когда он поставил мне на прикроватную тумбочку чашку чая. Я сонно поблагодарила, затем потянулась за чашкой и заметила, что на Тео уже новый костюм.

– Мне скоро выходить, – сказал он, пока я его разглядывала.

– Выглядишь потрясно!

Он немного покрутился.

– Думаешь?

– Правда-правда. Сидит отлично.

Затем он улыбнулся, по-настоящему, от уха до уха, и я вдруг осознала, как мне не хватало этой улыбки.

– Жаль, я не могу поехать с тобой.

– Я вернусь уже завтра вечером.

Он в последний раз глянул на свою прическу в зеркале, осторожно взъерошил русые локоны и слегка выпятил нижнюю губу, оценивая свое отражение. Наконец результат его удовлетворил.

– Мне пора, а то на поезд опоздаю.

– Ладно. Напиши, когда приедешь.

– Постараюсь, но в деревне может не ловить, поэтому не волнуйся, если не напишу. Пей чай!

– Ага, спасибо. Люблю тебя.

– И я тебя, – бросил Тео, исчезая за дверью.

В конце концов я встаю и выбрасываю тест в мусорку – словно от него можно так просто избавиться. Затем я заглядываю в телефон: вчера вечером я спросила Тео, как он доехал и хорошо ли проводит время. По-прежнему никакого ответа. Может, позвонить? И что сказать, если он возьмет трубку? Меня охватывает паника. Грудь сжимает в тиски. Внезапно в голове раздается голос психотерапевта, который советует «принять роль наблюдателя» и определить свои чувства, вместо того чтобы в них тонуть.

Я определяю беспокойство.

Хорошо.

Несколько раз медленно вдыхаю и пытаюсь расслабить мышцы. Затем рассеянно листаю ленту в социальной сети, раздумывая над своими словами. Я уже собираюсь закрыть приложение и позвонить Тео, когда вижу опубликованные его коллегой фотографии со свадьбы: невеста, торт, речи и несколько снимков их компашки, собравшейся вместе в предвечернем саду, у всех напитки в руках и широкие улыбки на лицах. Среди них также Тео, в новом костюме, с расстегнутой верхней пуговицей и ослабленным зеленым галстуком. И на каждой фотографии прямо рядом с ним, практически у него под мышкой, маячит Лесли.

На работе она сидит напротив Тео. Я встречалась с ней несколько раз, и она всегда казалась мне довольно приятной особой, хоть и немного заносчивой. Однако, что самое неприятное, Лесли полностью во вкусе Тео.

Наверное, в его вкусе должны быть такие, как я, но нет. Когда мы встретились, он признался, что ему не нравятся женщины, которые: курят, голосуют за лейбористов и делают татуировки. Я не курю, но голосую за лейбористов, а через несколько месяцев после начала наших отношений сделала свою первую татуировку, которая, так уж вышло, послужила причиной нашей первой ссоры.

Во вкусе Тео женщины, которых я называю лошадницами. Не потому, что они похожи на лошадей; скорее они похожи на тех, кто вырос рядом с лошадьми. Они не красотки, но милые. Они почти не пользуются косметикой. Не красят волосы. И в ресторанах неизменно заказывают салат. Лошадницы из богатых семей. Они голосуют за консерваторов. Учатся в престижных университетах. А потом выходят замуж за славных парней-тори и выбрасывают свой диплом в окно ради воспитания его избалованных торят. По сути, лошадницы – моя противоположность, и Лесли – одна из них.

Я заметила, что последнее время Тео упоминает ее все чаще. Говорят, мужчины прибегают к этой уловке, чтобы их неуместные чувства к другой женщине казались более уместными. Так сказать, прячутся у всех на виду. Тео с Лесли стали чаще вместе ходить на обед и в спортзал. «Это еще не измена, – говорю я себе, – не выдумывай». Однако вот она стоит с распущенными волосами, сиськами навыкат, прямо под рукой моего парня. Тем временем я сижу на унитазе с его нежеланным ребенком в утробе. Под одной из фотографий уже есть его комментарий: «ЛУЧШИЙ ДЕНЬ В ЖИЗНИ!!»

Все капсом. С двумя восклицательными знаками.

Я определяю жгучую ярость.

Мама поднимает трубку после второго гудка.

– Салли сказала, что любит меня, – выпаливаю я.

– Любит, – отвечает мама. Затем: – Привет.

– Привет, – говорю. – Но меня почти нет рядом.

– Детям не важно. Все хорошо?

– Я боюсь.

– Чего?

– Материнства.

– Ясно. С чего ты…

– Я беременна.

Молчание.

– О! – выдыхает она. – То есть… Я не…

– Ничего, – отвечаю. – Вполне уместная реакция.

– Я выезжаю в аэропорт…

– Не надо ехать в аэропорт, – говорю я одновременно с ней.

Сидя на балконе, прижимая телефон к уху, в то время как солнце медленно ползет по небосклону, я рассказываю маме всё. Не только о тесте. Рассказываю и то, о чем мы боимся поведать матерям о наших партнерах, поскольку не хотим слышать правду, известную и нам самим: отношения пора заканчивать.

Я признаюсь, что Тео будто бы невыносимо находиться со мной в одной комнате. Что я с нетерпением жду, когда он заберется в ванну и я смогу сесть на пол рядом и поболтать с ним, когда он не отвлекается на телефон, ноутбук или что-то еще. Рассказывая это маме, я пытаюсь посмеяться над тем, как превращаю своего парня в невольного слушателя и как жалко это выглядит, но начинаю плакать. Затем умолкаю, поскольку всей душой ненавижу звук собственного голоса, смешанного с рыданиями. Переведя дыхание, вновь заговариваю:

– Недавно перед сном я спросила его, как прошел день. Он открыл ноутбук и показал в свое расписание в ежедневнике: какие у него были встречи, куда он ходил на обед, какие тренировки посетил в спортзале. Ему словно нужны визуальные подсказки для разговора со мной. Знаешь, какое-то время я всерьез считала, что Тео разучился вести обычную человеческую беседу. Но теперь понимаю, что ему просто до чертиков невыносима каждая секунда в моем обществе – что, честно говоря, гораздо более вероятно, чем внезапная потеря навыков социального взаимодействия. И кстати, весь этот треп об «отсутствии связи в деревне» – хрень полная. Гребаной связи хватает на то, чтобы оставить комментарий к вонючей фотке Лесли на ее страничке. Проблема все в том же: он просто не хочет со мной общаться.

Мама позволяет мне выговориться и выслушивает весь список его некрасивых поступков: когда однажды вечером я надела для него красивое нижнее белье, а он посмотрел на меня и вздохнул так, будто занятия любовью со мной для него неприятная обязанность; или когда он напрочь забыл о билетах на концерт и мне пришлось идти одной; и мое любимое: когда в день моего тридцатилетия он поздно вернулся домой из-за матча по регби, а после праздничного ужина, который я сама для себя приготовила, сказал, что купил торт, и тот оказался рулетом из дешевого супермаркета.

Я признаюсь маме, что сбита с толку. Несоответствие между его действиями и словами совершенно нелогично: он говорит, что любит меня и хочет быть со мной, но ему неуютно в моем присутствии. Он все раньше встает, чтобы больше позаниматься в спортзале. Все позже и позже приходит с работы. Я больше не вижу, как он улыбается.

Мама уже обо всем знает: не в частностях, а в общих чертах. Мы порой думаем, что скрываем что-то от кого-то, но на самом деле скрываем только от самих себя.

– Ну да, история с галстуком показалась мне немного странной, – говорит она, и у меня срывается смех.

Всю последнюю поездку в Ирландию он только и думал что о зеленом галстуке. Ему удалось без особого труда найти костюм и рубашку, однако поиск галстука с непременно шерстяной текстурой и определенного оттенка оказался задачей не из легких. Нам пришлось обойти четыре специализированных магазина. Мама теперь спрашивает, считаю ли я, что он так старался ради «своей крали» – нет прямых доказательств того, что Лесли его краля, но я ценю мамину поддержку.

– Не знаю, – отвечаю. – Надеюсь, нет. С другой стороны, так будет проще. Хотя бы я не буду чувствовать себя параноиком.

– Понимаю, – говорит она, и следующие слова мамы останутся со мной на всю жизнь: – Паранойя – это зона между их словами и тем, что ты считаешь правдой.

Я все еще взбудоражена от признания моей правоты сторонним наблюдателем, когда краем глаза замечаю: в углу балкона, в одном из горшков с растениями среди коричневых, засохших листьев виднеется нечто зеленое. Я придвигаюсь ближе и вижу, что из почвы пророс свежий стебель – маленький, но упорный. Внезапно спасение этого растения кажется делом крайней важности.

Я спрашиваю у мамы совета, и она предлагает срезать сухие листья.

– Со всех растений срежь. Прямо под корень, – говорит она. – Ты их не убиваешь, нет. Ты просто избавляешься от ненужного старого, чтобы помочь им вырасти заново.

Я говорю ей, что перезвоню, когда закончу: солнце садится, а я не хочу работать с растениями в темноте. Мы не пришли ни к какому решению, но ничего страшного: мои проблемы, к сожалению, никуда не денутся.

Когда появляется задача, требующая порядка действий, мои мысли словно тоже упорядочиваются. Стоя на коленях перед горшками и нежно ухаживая за каждым слабым растением, я вновь думаю о Салли. О том, как на прошлой неделе укладывала ее в кровать. Как ее крошечные губки в форме сердечка выговаривали то грандиозное заявление. Она меня любит. Без всякой причины, просто любит. И в этом есть нечто душераздирающе искреннее. Никакого вранья, игр и проблем: она просто что-то почувствовала и сказала об этом прямо.

Возможно, я все же хочу ребенка. Возможно, из меня выйдет хорошая мать. Возможно, я справлюсь: сумею вырастить ребенка, помочь ему стать хорошим человеком, защитить его от зла. Возможно, при этом я смогу и писать. Смогу совмещать два дела. Возможно, беременность пройдет спокойно, роды будут легкими, а мой ребенок будет из тех, кто хорошо спит.

Возможно, думаю я, у нас с Тео все наладится, просто сейчас период сложный. Я поговорю с ним, объясню, и, возможно, он поймет, и мы решим наши проблемы. Возможно, он влюбится в меня вновь. Возможно, это все изменит. Возможно, позже я буду удивляться, как я могла думать о жизни без него, без нашей семьи. Возможно.

И на несколько коротких мгновений, пока я в одиночестве стою на коленях на балконе, с ноющей спиной и грязью под ногтями, все это кажется осуществимым.

Выбросив опавшие листья в мусорное ведро, я принимаюсь поливать стебли, которые удалось сохранить. Тут домой возвращается Тео и замечает меня снаружи с лейкой.

– Опять ты за свое? – спрашивает он. – Говорю тебе, они засохли.

Позже мы сидим на диване и смотрим фильм, но Тео почти не обращает на него внимания и просматривает электронную почту. Я прошу его убрать ноутбук, чтобы мы могли поговорить. Он обещает убрать через пару минут.

Проходит двадцать минут.

Я не могу сосредоточиться на фильме, поэтому выключаю его.

– Что с тобой? – спрашивает Тео.

– По-моему, что-то не так, – говорю я.

– Что не так?

– Мы. Наши отношения. Нам надо поговорить.

Вздохнув, он закрывает ноутбук и проводит ладонью по волосам, от лица к затылку, как делает при стрессе. Затем смотрит на меня, и в груди ноет при воспоминании о том, как его темные глаза смотрели на меня сверху вниз, когда мы впервые занимались любовью. Дело не в том, что он перестал меня замечать, он вполне меня замечает, просто я закрываю ему обзор на нечто более интересное.

Мне хочется во всем ему признаться: что я боюсь его измен – в прошлом или будущем, – что знаю, он меня не любит, и мы просто толчем воду в ступе. Больше всего мне хочется рассказать о беременности. Однако внезапно я осознаю две вещи. Во-первых, я никогда не узнаю, собирался ли он меня бросить и остался только из чувства долга. А во-вторых, он обязательно расклеится. Ему будет нужна моя поддержка, и мне придется поддерживать нас обоих, а на данный момент мне это не по силам. Прежде чем я успеваю решить, как поступить, Тео говорит:

– Думаю, пора спать.

Вот так.

Утром я проснусь одна и найду за дверью посылку с китайской наклейкой. Я открою ее и обнаружу зеленый галстук, который сразу выброшу в мусорку. Затем пойду в туалет и увижу в унитазе кровь. Позже сделаю еще два теста на беременность, чтобы удостовериться. Оба окажутся отрицательными. Я позвоню маме и расскажу о том, что Тео ушел. Она предложит прилететь ко мне. Я откажусь.

– Кстати, я не беременна, – скажу я и услышу на другом конце провода тихий выдох.

– Точно? – спросит она.

– Точно.

Наступит молчание. Когда она вновь заговорит, ее голос будет четким и уверенным:

– Пожалуй, оно и к лучшему.