По прибытии в Ревель, я застал там контр-адмирала, командовавшего эскадрой, назначенной для перевозки войск, но он получил повеление сдать команду мне, оставаясь на эскадре до окончания похода, после которого мне было дозволено ехать в Англию жениться. Эскадра была готова к принятию войск; артиллерию сократили в большом числе, мачты расположили так, чтобы на кораблях уместилось наиболее войскового провианта, без загромождения и без вреда для здоровья. Познакомясь с капитаном Пепгэмом, я принужден был сделать ему намек на то, что впредь он уже не может один распоряжаться эскадрой, к этому я присовокупил, что мы действуем в обоюдном согласии, во всяком случае достигнем удовлетворительного результата. Таким образом было устранено всякое столкновение властей. Между тем, прибыла английская эскадра под начальством командира Форферса, который должен был перевезти первую дивизию наших войск с генерал-аншефом Германом, начальствующим над экспедицией[403].
Я уже говорил, что лихорадочные припадки возобновились у меня в последние дни моего заключения в крепости. Волнения после того <испытания>, усталость от разъездов, которые я должен был делать, не могли способствовать избавлению моему от болезни, и в Ревеле обнаружилась у меня перемежающаяся лихорадка. Тамошние доктора посадили меня на строгую диету и до того пичкали лекарствами, что из перемежающейся она перешла в беспрерывную.
Они в особенности советовали мне отправиться в плавание сколь возможно позже. Чем более давали мне лекарств, тем только усиливались и лихорадка, и слабость, как их последствия. По счастью, в числе английских капитанов эскадры командора Форферса был один, который, видя меня в этом положении, предложил мне прислать своего доктора, пользовавшегося некоторой репутацией во флоте. Я согласился. Осмотрев и повыспросив меня, доктор сказал, что мне следует прекратить приемы лекарств и сей же час перебраться на мой корабль, что вместе с тем он пришлет мне известное количество хины, с обозначением приемов, что вместо цыплят и зелени я должен есть бифштексы и пить стакан или два портвейна. Через два или три дня моя лихорадка прошла, и я почувствовал возвращение сил. Это было мое первое на опыте знакомство с превосходством английской медицины над медициной других стран.
Так как английская эскадра прибыла, вполне готовая к приему на свои корабли войск, находившихся уже в Ревеле, то начали тотчас же их сажать на суда, а с ними и генерала Германа. Это был немец по выбору Императора и солдатам неизвестный.
Так как ветер был попутный, то мы ушли с Ревельского рейда. Остальные войска, под начальством другого немца, графа Эссена[404], в одинаковой степени высокомерного, тяжелого и глупого, мы также посадили на корабли. Когда все было готово, несмотря на малый ветер, я приказал эскадру отбуксировать, чтобы при первом ветре посвежее уйти с рейда и двинуться в путь. Я отрапортовал о том Императору, и мне была изъявлена монаршая благодарность, но без моего ведома и в суточном приказе.
Сначала я поднял мой флаг на 74-пушечном корабле, строенном в Архангельске, который из плохого ходока на парусах сделался и того хуже, так как был оснащен на манер транспортного флейта. После нескольких дней плавания я решился перейти на фрегат “Венус”, строенный Чапманом и отнятый у шведов. “Венус” спокойно ходил на парусах, и я не мог заставить эскадру поспевать за мной. Поэтому, вверив ее начальствование контр-адмиралу, меня сопровождавшему, я прибыл в Ярмут один, что дало мне возможность принять необходимые меры и получить инструкцию от английского адмиралтейства{I}.
Эскадра не замедлила присоединиться ко мне. В Ярмуте я нашел вспомогательную русскую эскадру под командой контр-адмирала Макарова и вскоре получил инструкцию от английского адмиралтейства. Мне было предложено в возможной скорости отправиться на высоту Гельдерна, чтобы высадить там войска и тотчас же возвратиться в Англию: решение, внушенное знанием этого морского пути и избавлявшее нас пускаться в темные проходы между отмелями Текселя, куда, попав однажды, не знаешь, когда оттуда выберешься.
Вследствие этого я тотчас же со всею эскадрой отплыл к берегам Голландии. Лишь только английский штурман, бывший на корабле, завидел это и указал нам на пункт высадки, я подал приготовительные сигналы, упреждая всех капитанов о той деятельности, которую надлежало приложить к исполнению ввиду того, что мы лишь на самое короткое время могли остановиться на берегу, столь открытом со всех сторон. Так как ветер был весьма попутный и довольно свежий, мы вскоре прибыли на место якорной стоянки. Когда я подал сигнал к высадке, и вся эскадра занялась спусканием шлюпок на воду, то генерал Эссен объявил мне, что он не высадится по той причине, что он не видит на берегу никаких приготовлений к принятию с почестями войск Его Императорского Величества, и что он поэтому не может без нарушения уважения к достоинству своего Государя произвести высадку столь нецеремонным образом.
Я возразил ему, что мы призваны не на праздник, и что почести, наиболее нам подобающие здесь, заключаются в том, что берег уже очищен англичанами, и что разрушены батареи, не встречающие нас пушечными ядрами; что, впрочем, город Гельдерн находится неподалеку, и его войска могут направиться туда тотчас же после высадки и найти во всех отношениях дружественную встречу. Я старался также дать ему понять, насколько необходимо совершить высадку сколь возможно скорее из опасения быть захваченными непогодой, которая может выкинуть на берег и погубить всю эскадру; я объяснил ему, насколько, впрочем, было бы неблагоразумно пуститься в Тексельский канал, затруднительный и во входе и в выходе. Ничто не могло поколебать упрямства человека, на которого никогда не действовали никакие разумные доводы. Не получив от правительства инструкций, определявших власть начальников эскадры и войск, я увидел, что столкновение было почти неизбежно, и у меня не имелось никаких средств заставить его покориться.
Однако же ветер усиливался, и поэтому я оказался вынужденным сняться с якоря и идти к Текселю. Высадка была произведена тем с большею поспешностью, что мы получили сведения о неудаче, которую потерпел герцог Йорк[405], и о взятии в плен генерала Германа.
Отправясь в главную квартиру герцога Йорка, я узнал, что генерал Герман бросился вперед, один, собственной персоной, думая, что его войска готовы за него умереть, но что они, едва зная этого генерала, вызванного из ничтожества Императором, не поспешили за ним идти. За взятием генерала в плен последовало полнейшее поражение русских войск, и я нашел в гостинице многих генералов, более или менее тяжело раненых, которые, не почитая себя в безопасности даже в Гельдерне, просили меня, чтобы я взял их обратно на корабли, на что, однако же, я не счел нужным согласиться.
При моем посещении лагеря герцога Йорка я имел честь быть представлен принцу Вильгельму, сыну штатгальтера, нынешнему королю Нидерландскому. Он сказал мне, что русские войска всегда одерживали победы над турками, но что войны были, вероятно, другого рода. Я как будто приметил справедливую досаду в этих немножко колких словах принца, рассчитывавшего на наше содействие к спасению его прав и не знавшего, что в поражении виноваты были не войска, но генералы, или, вернее, их главный вождь, распорядившийся всем на свой лад.
Впоследствии же войска неоднократно доказывали, что, предводимые Суворовым, они умели бороться с отличнейшими войсками Европы. Они даже могущественно способствовали возведению того же принца на престол, достоинства которого он умел хорошо так поддерживать.
Принц Вильгельм еще с тех пор обнаруживал возвышенность чувств и твердость характера, которые выказал впоследствии. Ныне более чем когда-либо сознаю для меня лестную честь, что был ему представлен.
Я воспользовался пребыванием моим на Текселе, чтобы осмотреть все, что мне было доступно.
Видя, что ветер продолжает быть нам совершенно противным, и что я еще не так-то скоро могу надеяться иметь возможность вывести эскадру из этого страшного места, в которое Эссен заставил меня войти, я сдал начальствование контр-адмиралу Брейеру и воспользовался дозволением, полученным мной, ехать в Англию на русском бриге, находившемся в Тексельском порте.
В бытность мою в этой стране, я старался поговорить с жителями и спрашивал их, довольны ли они прибытием англичан и русских, которые должны избавить их от французов. Они отвечали мне почти одинаково. Конечно, они желали избавиться от французов, но затем, чтобы быть свободными, а не для того, чтобы подпасть под другое владычество, и того невыносимее. Если французы обременяли их налогами и поборами, это еще производилось с некоторой правильностью между местным управлением и французскими чиновниками. При внесении денег в их кассу были соблюдены все законные формы. Никогда ни один француз не входил в их дома, тогда как англичане, только что прибыли, разбежались по всем жилищам, захватывая все, что находили для себя пригодным, не давая спуску даже женскому одеянию, как то косынкам, платкам, белью и т. д.
Затем, говорили они, пришли русские, которые, так как им после этих ловких хищников уже ничего брать не оставалось, стали тешиться, бросая за окно то, чего не могли унести. Из этого вы можете видеть, улучшили ли нашу участь эти освободители.
Здесь я должен заметить, что если русские дозволяли себе эти неистовства, в том вполне виновны были начальники, ибо нет в мире войск послушнее, когда ими умеют хорошо командовать. Но замечу также, что если их не удержать в первую минуту, поощрять или дозволить грабеж, они наперерыв творят зло и тогда способны на все. В то время, как я имел еще некоторую надежду выбраться с острова Текселя, английский фрегат, подняв паруса, попытался воспользоваться приливом для выхода из канала, несмотря на противный ветер.
Голландцы, которым угрожало нападение до сдачи их флота англичанам, распорядились снятием буйков и других отметок по изгибам Тексельского прохода. Англичане не сочли нужным расставить их опять по местам, так как легкие их суда нашли средство и без них разъезжать взад и вперед с помощью нескольких голландских шкиперов, в особенности с их удивительным взглядом. Помянутый фрегат лавировал в этом узком канале одновременно с приливом и уже миновал величайшие затруднения, когда, огибая оконечность одной из наружных банок, сел на мель. Ветер был очень сильный, и прилив, убывая, оставил фрегат в опасности. По сигналам о бедствии, им поднятым, английский командир Лоусон, находившийся на Текселе, тотчас же отправил несколько шлюпок со всеми средствами к помощи, которую можно подать в подобном случае.
Однако же ветер превратился в бурю, волны перекидывало через фрегат, его стало бить об мель, скоро он потерял свой руль, и капитан был принужден срубить мачты, побросать пушки в море и употребить все средства, какие только может внушить искусство самому опытному офицеру. Шлюпки, посланные к нему на помощь, делали тоже все возможные усилия, некоторые погибли, другие лишились людей. Водой так сильно заливало фрегат, что, несмотря на непрерывную работу помпами, вода все прибывала. Все подзорные трубы были наведены на этот несчастный фрегат, и мы не теряли из виду ни одного из его движений. При возрастающем приливе, мы ожидали, что он скроется из глаз, как вдруг заметили его на поверхности волн, идущим с величайшей правильностью, хотя без руля, без мачт, среди изгибов извилистого Тексельского канала. Он прошел чрез рейд, наполненный кораблями, минуя всякого с ними столкновения и преодолевая все препятствия с беспримерной ловкостью и уверенностью. Трудно было отгадать, каким чародейством могли управлять кораблем в таком случае, при котором все известные способы были неприменимы к делу.
Адмиралтейство
Но морской гений англичан, неистощимый в своих вспомогательных средствах, внушил молодому капитану фрегата новый способ, спасший жизнь трем-или четыремстам людей, вверенных его попечениям. У нас во флоте не было бы ни малейшего вероятия к их спасению. Ему пришла в голову мысль простая, исполнимая и удивительно применимая к обстоятельству: установить на оконечностях фрегата четыре мачты и шлюпки с их парусами. Одна из этих мачт была поставлена на правой окраине бака, другая на левой, и две на оконечности юта. Распуская и оттягивая попеременно эти четыре паруса, он заставлял свой фрегат, увлекаемый приливом, принимать все желаемые направления и таким образом совершил чудо, какого мы были свидетелями.
Он прошел очень близко около корабля, на котором я находился, при радостных восклицаниях всех зрителей и стал против плотины, где глубина воды не допускала его более до опасности быть потопленным.
Во время этого переезда экипаж продолжал выкачивать воду из фрегата, и его усилия едва были достаточны, чтобы удерживать судно на поверхности воды, но как только оно достигло плотины, как наполнилось водой и над морским уровнем осталась лишь одна батарея.
Молодой капитан, столь возбудивший наше удивление, назывался Джон Искуф. К несчастью, его служение своему отечеству не могло быть продолжительным; он через некоторое время умер, кажется, в Ост-Индии. Это необыкновенное зрелище еще увеличило мой восторг от мореплавательных дарований англичан.
Этим временем мы узнали, что благодаря талантам генерала Эссена и начальника экспедиции, они были отличнейшим образом вздуты близ Алькмаара, в сентябре, генералом Брюнном[406] и оказались принужденными заключить капитуляцию.
Спустя несколько дней, я опять попытался отплыть от Текселя при умеренном, хотя и противном ветерке. Бриг, на который я сел, был куплен у англичан, довольно хорошо ходил на парусах, и с помощью лоцмана нам удалось, хотя и с трудом, выбраться в открытое море. Мы взяли рейс на Ярмут, где я отдал отчет как контр-адмиралу Макарову, так и английскому адмиралтейству обо всем, что происходило.
Я узнал в то же время, что и герцог Йорк был разбил и принужден заключить капитуляцию, к сроку которой англо-российская армия, равно как и эскадра, бывшая у Текселя, должны были очистить порты и удалиться от берегов Голландии. Тогда-то увидали, какой опасности упрямство генерала Эссена подвергло нашу эскадру.
Несмотря на приказания, полученные ею, оставить Тексель до истечения срока перемирия, после которого она должна была остаться в плену у французов, противные ветры делали тщетными все попытки к отплытию. Лишь в последний день перемирия при полнейшем безветрии контр-адмирал Брейер приказал распустить паруса, как бы делая вид, что он отплывает. Ему по счастью помог легкий попутный ветер, которым он и воспользовался немедленно. Еще несколько часов промедления, и эскадра, благодаря тупоумию генерала Эссена, сделалась бы призом неприятеля. Затем я отправился в Лондон к мисс Проби и окончил все приготовления к нашему бракосочетанию, коего церемония происходила сначала в церкви англиканской, а потом в домовой, русского посольства{II}. Старый мой корабль “Ратвизан” находился в эскадре контр-адмирала Макарова, и я поднял на нем мой контр-адмиральский флаг.
Вид Риги в конце XVIII столетия
Между тем, английский министр в Копенгагене лорд Витворт[407] оправдал захват датского фрегата английскими крейсерами, которые отправили его вместе с прикрытием в Дюны.
Павел I, уже раздраженный против Англии, согласился заключить со Швецией, Пруссией и Данией договор о вооруженном нейтралитете, подобном созданному его матерью. Вследствие этого, 29 июля он приказал секвестровать капиталы английских подданных и наложил эмбарго на их корабли. Неудачи, претерпенные герцогом Йорк, усилили дурное настроение духа в Павле. Лицам, старавшимся поссорить его с Англией, удалось его уверить, что англичане пожертвовали русскими войсками, подвергая их опасностям более, нежели себя самих. Постыдная клевета, в нелепости которой я имел возможность лично убедиться во время пребывания моего в лагере герцога Йорк! Впрочем, русские объявили единодушно, что англичане не только были далеки от того, чтобы жертвовать нашими войсками, но шли впереди их повсюду, где обстоятельства того требовали. Их военная честь, впрочем, слишком известна, чтобы кто-то мог давать веру этим слухам.
Потеряв своего немецкого генерала, Его Величество избрал генерала Виамениля, эмигранта французского, возлагая на него начальствование, он написал ему очень лестное письмо, в котором уверял его о высоком о нем мнении своем, доверии к нему. В то же время он отправил к графу Воронцову, посланнику своему в Лондоне, конфиденциальное письмо, в котором говорил, что хотя и отдал начальствование Виаменилю, но смотрит на него как на искателя приключений (проходимца) и препоручает наблюдать за ним.
Что касается до русских войск, то английское правительство, предпочитая не смешивать их со своими, назначило им на зимние квартиры острова Джерси и Гернси, где они должны были ожидать последующих предприятий будущей кампании.
Во все это время, окружавшие Павла по разным причинам, но главным образом, по невежеству, прилежно трудились над его разладом с Англией. У меня был разговор с одним из этих штукарей: он долго говорил мне об Англии, едва зная, где она; невозможно себе вообразить ту высокомерную галиматью, которую он городил, перечисляя все то зло, которое Россия может наделать этой стране. Из делопроизводителя комиссариатского Адмиралтейского департамента он сделался генерал-прокурором. В этом принимал участие и Кушелев, вследствие отказа англичан принять его сигналы.
Бонапарт, возвратившийся из Египта и наименованный консулом, почувствовал, что и на него повеяло этим охлаждением, употребил все средства, чтобы ускорить разрыв и, чтобы угодить Императору, прислал к нему обратно, без выкупа и обмена, русских пленников, взятых под Цюрихом и в Голландии, и приказал даже их одеть и обмундировать заново в сукно, сравнительно тонкое и весьма эффектное для парадов.
Павел не мог противиться подобному обольщению. Он отозвал из Англии свои войска и эскадру, порвал дружбу с этой державой и усвоил интересы первого консула. Меня пугало возвращение мое в отечество с молодой женой. Выше моих сил было позабыть зло, сделанное мне Кушелевым, и насильственные поступки Императора. Я чувствовал себя до такой степени обиженным, что, часто думая о любезном моем отечестве, приходил к убеждению, что, поистине, любовь моя к нему была уж не так сильна; не знаю, какой внутренний страх овладевал мной, особенно при мысли, что я могу подвергнуть жену мою тем же нелепым наказаниям, которые опять могли мне быть назначены. Никто не мог ручаться, чтобы Император, прервав связь с Англией, не начал преследовать даже и тех, которые проживали в С. Петербурге. Мог ли я жить спокойно в моем семейном кругу, когда я чувствовал, что нет пределов запальчивости Государя, если моего бедного, слепого, старого отца могли сослать в деревню, разлучить его с детьми и все это за его славную шестидесятилетнюю службу, то почему бы тогда не могли вырвать из моих рук мою жену, родом англичанку, и выслать ее на родину? Одним словом обиды, нанесенные моему самолюбию, моим святым чувствам к отцу, до того пугали меня, что я готов был бежать на край света и отыскать себе уголок, где бы я мог спокойно дышать и заботиться о моем счастье.
Когда я все высказал моему благодетелю графу Воронцову, он употребил все свои силы, чтобы разубедить меня в моих предположениях; он один мог успокоить меня мудрыми своими советами и обезопасить будущую мою жизнь в отечестве. Граф обдумал до мельчайших подробностей, как доверить меня попечениям своих друзей, и дал мне к ним массу писем. Желая найти покровительницу жене моей, он дал ей письмо к графине Ростопчиной.
Распростясь со всем семейством графа Воронцова и поплакав от чистого сердца, я уехал с моею женой в Спидждь (?), где узнал, что войска уже накануне отплыли на шести кораблях.
Я получил в начальствование следующий отряд, состоявший также из шести судов, и становился печальнее по мере приближения нашего отъезда, потому что благодетеля моего оставлял я огорченным и убитым скорбью. Гнев Императора коснулся даже лучшего человека в мире, то есть графа. Зависть ли царедворцев, или причудливые мысли самого Императора были причинами увольнения графа, но оно произвело сильное впечатление на бедного старика. Он решился пообождать некоторое время и не возвращаться на родину, в чем я ему много позавидовал. Покуда я был еще в Англии, он постоянно занимался мной и поддерживал меня своими советами, не разговаривая о своем несчастье. Поистине, я проникся смирением и, думая единственно о благе жены моей, отступился от моего старшинства, без жалобы переносил присутствие Баратынского и готовился самоотверженно служить моему отечеству.
В первых числах июня я уехал из Англии с моим отрядом, благодаря Бога, что оставляю моего благодетеля счастливым и спокойным, потому, что он снова получил дозволение жить в Англии{III}.
После десятидневного путешествия мы прибыли в Копенгаген; плавание началось при хорошей погоде, но потом поднялся ветер, благодаря которому мы благополучно добрались. Жена моя жестоко страдала от морской болезни. Здесь на Гельсинорском рейде мы нашли русский бриг, отправлявшийся в Англию к адмиралу Макарову с повелением сколь возможно скорее возвращаться в Россию. В письме Императора сказано было, что, не получая с некоторого времени известия о флоте, он счел долгом решиться написать ему настоящее письмо. Мы оставались в неведении относительно того, к чему все это нас поведет.
Теперь наша эскадра получила назначение плыть в Ревель, жена моя была беременна, и во время пути я располагал скоро привезти ее в Петербург и в дом моего отца, в отсутствие которого она нашла бы там младшего моего брата, камергера Двора Его Величества, и имела бы под рукой все пособия, которых могло требовать ее положение. Но, прибыв в Ревель, я узнал, что мой младший брат уволен вместе с двенадцатью или пятнадцатью другими камергерами и выслан в свое поместье; что камергерский ключ с него снят, и он находится под строгим полицейским надзором. Причиной увольнения был спор, бывший у него с г. Демидовым[408], другим камергером, женатым на сестре фаворитки Императора; так как многие из камергеров, присутствовавших при споре, по-видимому, приняли сторону моего брата, то и они были уволены одновременно. Брат мой поступил честно. Он грозился отпотчевать палкой мужа сестры Лопухиной за дерзости, которые этот себе дозволил, и будучи уволен, сказал одному из Лопухиных публично, что единственная милость, которой он у него просит, та, чтобы никто из их фамилии не вздумал вступаться с ходатайством о прощении его, ибо он счел бы верхом своего злополучия все, что только имело бы вид благодеяния ему с их стороны.
Этот первый шаг был не того свойства, чтобы жена моя могла предвидеть особенно блестящую будущность, и, хотя как англичанка, она не могла понимать всей меры этих притеснений, тем не менее была крайне тронута как ими, так и многочисленными затруднениями, препятствовавшими ее приезду в Петербург, единственное место где бы за ней мог быть тот уход, которого и я ей желал. Ревель показался ей отвратительным, каким и следовало ожидать; но, по милости Божией, мы оставались в нем недолго. В этот промежуток времени контр-адмирал Макаров получил повеление плыть со своею эскадрой в Кронштадт на зимовку. Это приближало нас к столице, и надежды наши несколько пробудились относительно возможности получения мной отпуска в Петербург. За внезапной высылкой моего брата, дом был покинут на попечение нескольких слуг, и невозможно было моей жене жить в нем в мое отсутствие.
Этот порт жена нашла уже не столь дурным. Очевидно, первое впечатление было настолько сильно, что она более уже не сравнивала города с английскими, но только с Ревелем, который ее так поразил, и тогда разница не показалась ей столь великой. Здесь нам угрожало назначение перевозить муку, в которой нуждались в Ревеле. Почетная и лестная экспедиция после тех, к которым нас приучили в Англии. Но к счастью для нас, этот жребий выпал лишь на долю Брейера, а нам было приказано разгружаться. Затем последовал приказ отнять у матросов всю английскую провизию, оставшуюся на руках, сложить ее в магазины и употреблять лишь на нужды госпиталей, так что с первого шагу не преминули дать почувствовать всему экипажу, что матросы прибыли на свою родину, где прилагаются величайшие заботы ко всему, что им принадлежит. Это произвело на них отвратительное впечатление. Они роптали, напились пьяны и пели песни. Потом оказалось, что, призывая флот обратно из Англии, никто не подумал о помещении, и мы нашли казармы обветшалыми и в самом плачевном состоянии; очень долго большая часть жила без рам и без печей; многие принуждены были спать под открытым небом, не имея иного продовольствия, кроме черной муки, которой откармливают свиней. Полагаю, что после этого ответа можно смело утверждать, что русские никогда не умирают ни от несварения желудка, ни от простуды. Спрашивается, почему же их так скверно содержат? По данному случаю полагаю, потому, что и в Англии эскадра эта много страдала, и люди содержались весьма дурно. Достойная награда! Я был из числа тех, у которых не имелось дома; но наконец адмирал Ханыков, обращавшийся со мной всегда ласково и представлявший из себя единственного человека, готового помочь несчастным, позволил мне занять часть лучшего казенного дома. Но, повторяю, наши надежды пробудились с приездом в Кронштадт.
Покуда нас одолевали эти сомнения, мне доставили письмо от моего отца, писанное из Петербурга. Он уведомлял меня, что при всей своей слепоте и дряхлости, он приехал из деревни, затем, чтобы уже не увидеться со мной, но, по крайней мере, хоть обнять свою невестку и познакомиться с нею, поэтому он и убеждает меня просить о дозволении ехать повидаться с ним в Петербург, а в случае если это невозможно, то он приедет в Кронштадт. Трудно было бы описать радость, почувствованную нами при получении этого письма.
Я сказал жене моей, что теперь исполняются все наши желания, ибо если бы мне даже не было дозволено остаться при ней в Петербурге, то так как отец мой у себя дома, то она не будет нуждаться в попечениях, положением ее требуемых. Я тотчас же отправился к Кронштадтскому коменданту с просьбой выхлопотать мне отпуск в Петербург, хотя бы на три дня, законный срок, назначенный Его Величеством. Я отписал отцу, сколько удовольствия доставило нам его письмо, и что я ожидаю лишь дозволения Государя, чтобы лететь в его объятия и представить ему мою жену.
Но едва мы отослали это письмо, как получили от отца моего другое, в которым он говорил, что полиция велит ему безотлагательно выехать из Петербурга, лишь во столько времени, сколько того потребно, чтобы привести почтовых лошадей и сесть в карету. Тут глаза моей жены наполнились слезами; только тогда начала она отдавать себе отчет, до какой тирании мог доходить Император Павел{IV}. Действительно, кого не возмущало бы подобное незаслуженное и бесчеловечное зверство: препятствовать восьмидесятилетнему слепому отцу сблизиться со своими детьми, с которыми был он разлучен в течение многих лет?
Таковую цену имели слова Императора, сказанные им несколько раз, когда он возлагал на меня начальствование эскадрой: “Забудем все, что прошло”. Кроме того, когда он послал меня в крепость, то написал моему отцу, что хоть я и оказываюсь недостойным его милостей, он тем не менее сохранит к нему свою благосклонность.
И вот плоды этих уверений! Отец мой по дороге в Петербург проехал, к несчастью, через Гатчину, где тогда пребывал Император, и был записан на заставе, из чего и узнали о его приезде. Лишь только Император увидел его имя в списке, как отдал приказ полиции выслать его в двадцать четыре часа. При всей привычке уже к подобным выходкам, я испытывал смешанные чувства ярости и презрения вне всякого описания!
Но жена моя была ошеломлена. Тогда, припоминая ту часть моей переписки, в которой я старался дать ей понять, каким несчастьям подвергаются люди в нашей стране, припоминая черты, приводимые мной в доказательства тому, и мысль, пришедшую ей в голову, будто я этим способом стараюсь прервать наши обязательства, она созналась, что я сказал ей лишь правду о будущности, которой она себя подвергает, и что для исполнения этой обязанности я отважился пожертвовать драгоценными чувствованиями моего сердца.
Едва это произошло, как приказано было флоту снаряжаться опять, налагали эмбарго или, вернее, подвергались аресту английские матросы, и даже корабль офицера, прибывшего с транспортами, привезшими наши войска, причем говорилось, что англичане обидели датчан и вследствие этого мы должны объявить им войну. К счастью, эта война обошлась без кровопролития, и мы снова водворились на местных квартирах. Моей жене оставалось до родов всего две недели. Вскоре по изгнании моего отца Император соизволил разрешить мне мою трехдневную поездку в Петербург. Я отправился с женой в наш опустелый дом, где она провела время в слезах и сожалениях, вызванных неслыханными препятствиями, ею испытанными{V}. Со своей стороны, отец мой, протрясясь ни за что ни про что 800 верст, надеялся на обратном своем пути найти отдых у одного из своих друзей, жившего в нескольких верстах от Петербуга.
Это был старый морской офицер, с которым его связывали узы дружбы со времени нежнейшей юности, бывший капитаном на одном из кораблей экспедиции к Северному полюсу. Выйдя в отставку, он проживал в своем поместье и ежегодно приезжал на несколько недель в Петербург, чтобы проводить их с моим отцом. Они вели правильную и постоянную переписку. Я часто слышал от моего отца, что как ни редка дружба, но он уверял, что имеет друга в этом человеке.
И что же! Не ведаю, по какому роковому случаю, этот друг, узнав незадолго до приезда отца, что он выслан Императором, поспешил выехать из своего дома вместе с женой, чтобы не принять его, доказывая тем, насколько подобный образ правления разрушительно действует на добрые чувствования. Отец мой был принужден продолжать свой путь, не находя пристанища для своего отдыха и утратив доверие к дружбе, он, однако же, довольно хорошо перенес это путешествие и благополучно прибыл на свое пепелище в Белоруссии, откуда извещал нас о себе, стараясь нас успокоить и советуя покориться своему жребию. В течение трех дней, проведенных нами в Петербурге, мы старались запастись всем, что было необходимо для счастливого конца семейного события, которого мы ожидали. Я уговорился с одним из лучших врачей, чтобы он время от времени навещал нас в Кронштадте, после чего мы возвратились в этот порт.
12 сентября жена моя разрешилась от бремени дочерью Аделаидой, бабка, лучшая в Кронштадте, не поспособствовала облегчению ее родов; за недостатком забот и предосторожностей выздоровление ее было долгое и утомительное, как я именно этого и опасался{VI}