Причина такого толерантного отношения к аморальным и преступным личностям была в том, что советские люди были ужасно двуличны и лицемерны. Советское государство десятилетиями представляло из себя примитивно устроенное сообщество рабов и господ, для которых на самом деле не было никаких моральных ценностей. Все это благодаря государственной пропаганде и коммунистической идеологии, целиком основанной на лжи и лицемерии». У советского человека не было уважения к себе и чувства собственного достоинства, а вместо них постоянный страх, лживость и ханжество, доведенный до абсурда конформизм. Настоящей доброты к постороннему советскому человеку не понимал, мог только проявлять его по отношению к самым близким, а в остальном симулировать.

Усилиями коммунистической партии нравственное сознание советского человека было подвергнуто чудовищной трансформации, когда предательство родственника или близкого друга превращалась в высшую форму верности государству и партии, а ежедневная ложь становилась нормальным состоянием сознания и переставала восприниматься как аномалия.

Советская мораль, построенная на государственной коммунистической идеологии, была неполноценной, это была псевдомораль. В нормальной морали не должно быть никакой идеологии, она в своей основе содержит абсолютные и непреходящие общечеловеческие ценности, где предательство всегда предательство, неважно от имени кого и ради чего оно совершается, где есть место доброте, любви и состраданию, в независимости от классовых, религиозных и иных предрассудков.

Недаром политические идеологии часто называют гражданскими или политическими религиями. Они формируют свою собственную политическую мораль, имеющую все основные свойства религиозной морали, отличной от общепринятой в современном секулярном обществе.

Советские люди в официальной жизни говорили одно, а в частной — другое, на собраниях клялись в верности советскому режиму, а в близком кругу высмеивали сказанное ими же самими на этих собраниях и митингах.

С наступлением свободы советские люди сбросили оковы официальной лжи и быстро показали свое истинное лицо. Одни не смущаясь проявили неприкрытую алчность, властолюбие и жестокость, граничащую с садизмом, а другие полное безразличие ко всему, что их не касается, лишь немногие проявили неподдельную доброту, свободную от официальных идеологем, не подкрепленные каким-либо вознаграждением со стороны государства и общества бескорыстность и стремление служить обществу. Общество разделилось. И граница этого раздела оказалась внутри отдельного человека, в его душе.

У советской интеллигенции, воспитанной в рамках советской морали, ставивший во главу угла бескорыстность, стремление быть полезным обществу и не требовать взамен ничего для себя, внезапность изменений советского общества вызвала настоящий шок. Именно в среде интеллигенции произошел наиболее заметный раскол.

Почти все кооператоры так или иначе использовали административный ресурс прикормленных чиновников или руководителей государственных предприятий и организаций. Даже если у советского чиновника не было доступа к распределению материальных ресурсов, он пытался выжать из своего служебного положения буквально все. Коррумпированы были даже заведующие библиотеками (например, нелегально сдавали коммерсантам в аренду площади для хранения сырья или товаров и пр.), величественными городскими Дворцами Пионеров (в одном таком заведении в Москве открыли публичный дом для кооператоров) и сельскими клубами в российской глубинке. Многим еще памятен листок, висевший на стене буквально в каждой приемной даже самого мелкого руководителя деревенского масштаба, распечатанный, как тогда было принято, на матричном принтере Epson, провозглашавший лозунг нового времени – "Время делать деньги!"

Сегодня трудно себе представить, какой гнев порождали, к примеру, платные кооперативные туалеты на вокзалах, в парках и других людных местах, вроде бы все еще принадлежащих государству, но уже оккупированных ловкими проходимцами. То тут, то там появлялись платные автостоянки на принадлежащей городу земле, муниципальные дороги преграждались платными шлагбаумами. Там, где вход еще вчера был бесплатным, сейчас уже сидела вездесущая бабуля-кассир. Деньги делались буквально из ничего.

Кооператоры, постепенно коррумпируя советские и партийные органы, получили огромное влияние на чиновников. Они получили доступ к распределению материальных и финансовых ресурсов, легко добивались от чиновников конкретных решений в собственных интересах.

Все это происходило открыто. Больше всего простых людей раздражали не столько очевидные и ожидаемые экономические последствия появления кооперативов в виде экономического неравенства, сколько моральная реабилитация духа наживы и полная безнаказанность новых хозяев жизни. В конце 1980-х деньги в советской стране стали решать все. Они были выше формального писаного закона, даже выше нравственного закона, который, по мнению немецкого философа, должен быть внутри каждого из нас.

С 1990 года основной идеей власти становится уже не «совершенствование социализма», а построение либеральной демократии и капиталистической рыночной экономики.

В марте 1988 года, правительство ввело драконовский налог на личные доходы кооператоров: 30% в диапазоне от 500 до 700 рублей в месяц, 70% от одной тысячи до 1500 рублей, 90% на все свыше полутора тысяч рублей.

Недавно вышедшие из тени предприниматели были вынуждены снова скрывать свою хозяйственную деятельность и прятать доходы. Но если раньше цеховики прятались от ОБХСС, опасаясь уголовного преследования по советским законам за предпринимательство, то кооператоры 1980-х скрывались от советских налоговиков.

Объем незарегистрированной предпринимательской деятельности (по сути, нелегальной) и неучтенных государством доходов от такой деятельности, только по самым скромным подсчетам КГБ СССР превысил аналогичный объем нелегального предпринимательства в 1979-1985 годах в несколько тысяч раз. Треть работоспособного населения страны ушло в теневой бизнес. Кто остался, фактически стали работать на те же самые нелегальные бизнес-структуры, производя на госпредприятиях товары народного потребления или добывая экспортное сырье, которые потом попадали в руки кооператоров и перепродавались втридорога. Прибыль от препродажи оседала в карманах жулья, а предприятия, производившие продукцию, оказывались в убытке.

После ликвидации Министерства внешней торговли СССР и либерализации внешнеэкономической деятельности, резко вырос вывоз товаров за рубеж. Вывозили в основном сырье. Средняя доходность экспорта доходила до 50 долларов на каждый вложенный рубль.

Продавать умудрялись оружие, самолеты и космическую технику. Бывший сотрудник 9-го главка КГБ Владимир Ряшенцев через собственный кооператив "АНТ" продавал вооружения в обмен на пользующиеся огромным спросом компьютеры. В январе 1990 года конкуренты Ряшенцева (такие же бывшие и действующие сотрудники КГБ), используя подконтрольных силовиков пресекли попытку вывезти очередные двенадцать танков Т-72 и слили в СМИ этот факт. Разразился громкий скандал, который, впрочем, никак не помешал нелегальным торговцам оружием долгие годы продавать за рубеж вооружения в огромных количествах.

В "бизнес" включились все, от милиционеров и сотрудников КГБ, до заведующих сельскими клубами и главных врачей поликлиник. Особую когорту составляли комсомольские активисты. Более наглых и пронырливых проходимцев российская история еще не знала. Эти были готовы мать родную продать. Нахрапистая молодая сволочь заслуживает не только отдельной главы, но, пожалуй, даже целой книги.

Где появляется много денег, там всегда возникает криминал. А где много денег нелегально полученных, там криминал наиболее наглый и жестокий.

В первой половине 1980-х рост насильственных преступлений во многом объяснялся широким распространением пьянства и алкоголизма. Потребление алкоголя, которое ранее никогда не превышало 5 литров на человека в год ни в Российской империи, ни в СССР в период с 1922 по 1970 год, к 1985 году достигло 10,5 литров алкоголя. И это только по официальной статистике советской торговли. А если учесть производство самогона, то с учетом данных МВД СССР уровень потребления могло превышать 14 литров в год, что соответствует примерно 90—110 бутылкам водки в год на каждого взрослого мужчину.

С каждым годом пить начинали раньше, с подросткового возраста. Пить стали больше. Соответственно, каждый год, пропорционально росту потребления горячительного, увеличивалось количество "бытовых" преступлений на почве систематического пьянства и хронического алкоголизма.

Антиалкогольная компания, затеянная М. С. Горбачевым в мае 1985 года, не только увеличила продолжительность жизни советских граждан, в особенности мужчин старше 40 лет, но и значительно снизила уровень преступности в стране за счет уменьшения количества преступлений, совершаемых в состоянии алкогольного опьянения.

По оценкам западных специалистов, рост объемов «теневой»

экономики в СССР стал заметен уже в 1970-е. С начала 1960-х и до конца 1980-х гг. объемы теневой экономики в стране в среднем выросли примерно в 20 раз (до 90 млрд. руб. в год в 1989 году). Причем этот рост теневого оборота сильно отличался по различным отраслям советской экономики. В строительстве доля «теневой» экономики возросла в 60 раз, на транспорте и в области связи – в 40 раз, в сельском хозяйстве и промышленности – более чем в 30 раз.

С середины 1970-х в сознании советских людей стал формироваться воображаемый образ Запада в виде потребительского рая. А к середине 1980-х среди советских людей, в особенности молодежи, появилась достаточно многочисленная социальная прослойка, чья жизненная цель свелась к наживе любыми способами. Жизнь этих ловкачей, барыг и мошенников еще до начала реформ была подчинена неписаными законами уголовной среды, поэтому, когда власть дала этим людям свободу, они почувствовали себя в новых условиях словно рыба в воде. Их циничная жизненная позиция с началом Перестройки приобрела открыто воинствующую форму. Именно она породила волну более позднего криминала 1990-х и первой половины 2000-х .

Следует специально отметить, что криминальная культура 1990-х не появилась из ниоткуда. Она лишь была логичным продолжением советской уголовной субкультуры, реальные размеры которой в идеологических целях всегда преуменьшались. Примерно каждый пятый советский человек имел за плечами лагерный или тюремный опыт. С конца 1960-х в советском обществе происходило постепенное нарастание антимилицейских настроений.

Количественный и качественный перелом в криминальном мире наступил в 1987 году и уже к началу следующего года начал наблюдаться рост преступлений не бытового характера. Основной прирост произошел за счет числа корыстных преступлений. Буквально с каждым месяцем лавинообразно увеличивалось количество краж, грабежей и разбойных нападений, при неизменном количестве "обычных" для советского общества преступлений, совершенных из ревности или неприязненных отношений, совершенных в ходе ссор и решения бытовых конфликтов, по хулиганским или сексуальным мотивам.

Криминальная активность организованных преступных сообществ за один только 1987 год возросла в десятки раз. Впервые за последние более чем полвека, прошедших после окончания НЭПа, в советской стране появились банды рэкетиров и вымогателей, которые «крышевали» кооператоров, получая за это «дивиденды».

Ветераны МУРа сейчас в шутку называют 1988 год в истории Советского Союза – «годом утюга». Именно в этом году утюгом стали пользоваться не по прямому назначению. В каждом крупном городе количество насильственных преступлений в отношении кооператоров ежегодно удваивалось, или даже утраивалось, масштаб зависел не только от размера города, но и от степени коррумпированности сотрудников правоохранительных органов "на земле", т.е. в районных отделах милиции.

Заработная плата рядового сотрудника милиции составляла примерно 150 рублей, офицера – 200 рублей, старшего офицера – 220 рублей. Честному милиционеру было просто не выжить при такой заплате. Это обстоятельство стало причиной криминализации советской милиции. За сравнительно небольшие деньги милиционеры прикрывали рэкетиров и вымогателей, волокитили расследование уголовных дел, скрывали преступления от учета, сливали бандитам оперативную информацию. Нередко сами сотрудники милиции входили в состав вооруженных банд, выполняя не только задачи прикрытия, но и непосредственно участвуя в грабежах и разбойных нападениях. Отдельные милиционеры выполняли в гангстерских бандах роль наемных убийц.

Чтобы понять причину нынешнего плачевного состояния органов МВД, достаточно посмотреть на тех, кто сегодня руководит органами внутренних дел. Это бывшие сотрудники милиции, работавшие во второй половине 1980-х и в 1990-х годах на низовых должностях и непосредственно сталкивавшихся с криминалом. В те годы лидер организованной преступной группировки мог запросто вызвать к себе на доклад начальника местного отдела милиции, а то и руководителя регионального управления. Чего уж говорить о рядовых сотрудниках и младшем офицерском командном составе (лейтенанты и капитаны).

Если сотрудник смог проработать хотя бы год в милиции в то время, не был уволен коррумпированным начальством и не лежал на кладбище рядом с принципиальными и честными коллегами, то о связях с криминальными структурами можно было говорить уверенно.

Основным источником поступления оружия к преступникам в 1987-1990 являлись объекты Министерства обороны. Более чем в 70 % случаев преступниками использовались вооружение армейских образцов. Военные, от прапорщиков до генералов продавали бандитам стрелковое оружие (от пистолетов и автоматов, до крупнокалиберных пулеметов), гранатометы, пехотные и противотанковые мины, Если в 1987-1990 гангстеры покупали для заказных убийств цианиды и таллий, то в 1990-е в их арсенале были уже высокоэффективный Р-33 и современные сверхэффективные азотосодержащие фторфосфорорганические отравляющие вещества нервно-паралитического действия, вроде того, которым в 1995 году отравили банкира Иван Кивелиди, нанеся микроскопическое количество яда на телефонную трубку в его кабинете (сейчас мы знаем этот класс веществ под названием «Новичок»). Подробности нескольких десятков необъяснимых странных смертей крупных предпринимателей, криминальных авторитетов и несговорчивых государственных чиновников наводят на подозрения в частом применении боевых отравляющих веществ в качестве оружия заказных убийств в 1990-е.