Целый день через Рагулю переваливались тучи, но к вечеру они спустились ниже, и вдруг из-за них вынырнула соседняя гора Минчол, подобная плоской декорации, озаренная голубоватым светом восходящей луны. Тяжелые тучи лежали низко, и мир под ними был туманным, заплаканным; а здесь, в горах, зачиналась холодная, ясная ночь. У того, кто спустился бы через старый лес от барака к опушке большой вырубки, по названию Ветряная, захватило бы дух: он оказался бы на берегу бескрайнего, неподвижно взволнованного моря, над сизой поверхностью которого черными островами выступали вершины далекого горного хребта.
Татаровцы, как всегда, сошлись у костра. Габор принес мясо косули, на осиротелом Хацаровом чурбачке разрезал его охотничьим ножом на семь порций. Лучшую из них незаметно подсунул Мартину: хотя сегодня весь день никто и словом не обмолвился о недавних событиях, товарищи все еще чувствовали себя как бы должниками Мартина.
Кисс читал вслух газету, принесенную вчера Учителем. Если заметка попадалась неинтересная, Лацо перебивал чтеца и требовал перейти к другой. Временами он поглядывал на Мартина, чьи мысли, казалось, витали где-то очень далеко: словно вернулся в бригаду совсем другой человек.
— Отчего ты такой молчаливый, Мартин, это из-за нас? — спросил Кисс.
Мартин словно проснулся. Робко скользнул взглядом по лицам товарищей, будто готовился к чему-то, да все не решался.
— Я, ребята, попал в такое положение…
— Да мы знаем, — сказал Гержак, уминая пальцем табак в трубке. — И про Ткачову жену знаем. Вчера ведь все выяснили. Забудь ты про это.
— Может, все не совсем так, как вы думаете…
— Ничего мы не думаем, — перебил его старый Ондрей. — Думали, конечно, да несправедливы они были, наши думки. Нам еще и теперь стыдно, что мы тебя собакой посчитали…
— Но ведь я… Что вы, в сущности, обо мне знаете? О моем прошлом…
— А нам на это начхать. Ты ведь тоже не спрашивал, сколько я за свою жизнь серн уложил, да кабы одних серн… — сказал Габор.
— Нам важно, что сейчас. А сейчас мы уверены, что ты настоящий парень. И что мы были дураки. Это все проклятое дурацкое время, — добавил Гержак.
Какие-то слова рвались у Мартина с языка. Рвались — и вместе с тем отказывались сорваться. Слова решающие — о том, что ему приставили нож к горлу: или предать их всех, или… И это именно теперь, когда все они снова считают его настоящим парнем!
— Вы мне так верите…
— Ясно верим. И вот, Мартин, тебе окончательное доказательство: оружие наше мы перепрятали. Перенесли его на северный склон Минчола, — сказал Учитель.
Все обернулись к Лацо. Тот молчал, бровью не повел, не глянул на Учителя даже краем глаза.
Мартин побледнел еще сильнее.
— Зачем вы мне это говорите, товарищи, ведь я…
— Мясо уже готово, смотри подгорит. — Габор толкнул Мартина локтем. — Кисс, нарежь хлеба!
Ко всеобщему удивлению, Мартин отдал Габору свой вертел:
— Сегодня не буду ужинать. Что-то спать хочется — пойду лягу. Спокойной ночи вам всем.
Он уходил по травянистой, тысячекратно протоптанной дорожке к бараку на прогалине, и все смотрели ему вслед.
Войдя в дом, Мартин сел на свою койку, сложил на коленях руки — точно как вчера после возвращения.
«…Жалею, что поверил, будто ты способен на предательство…»
Скоро под каким-нибудь предлогом его вызовут в госбезопасность; главное, что им нужно узнать, — где оружие Лацо. А Мартин это знает. Долго ли сумеет он водить их за нос?
Ущербный месяц висел над елями; широкая полоса света, проникавшая в окно, падала на стол с грязной посудой и на койку Мартина. А тот сидел, не зная, на что решиться, сидел без мыслей, по пояс затопленный холодным светом.
«…Боже вас упаси как-нибудь невзначай открыться во всем татаровцам. Не считайте нас идиотами: татаровцы скорее всего посоветуют вам сообщать нам ложные сведения, а то и вовсе попытаются спрятать вас в каком-нибудь безопасном месте — мы все учитываем. А вы учтите, что в таком случае можете твердо рассчитывать на одно: на немедленное возвращение в Прагу…»
Кто на его, Мартина, месте сказал бы: нет уж, лучше отправьте меня к палачам в пражское гестапо! Кто не наобещал бы чего угодно — чего все равно не исполнит — только бы выиграть время, оставить себе хоть искорку надежды?
Мартин тяжело поднялся; будто тяжесть его утроилась. Нащупал в кармане серебряную монету с профилем австрийского императора. Отыскал в Ондреевом мешке замурзанный красный платок; завязал в него монету в несколько узлов — так, как она была завязана, быть может, в течение четверти века — и положил в мешок старика. Потом из нагрудного кармана вынул все деньги. У окна, при свете месяца, написал на клочке бумаги адрес старой женщины в Праге и прибавил: «Отошлите каким-нибудь образом…» Деньги с запиской оставил на столе.
Вытащил из своего чемодана резную голову Христа. «Подарки не передаривают», — пришло ему в голову. Но ведь это будет не подарок, а наследство. Положил голову Христа под одеяло Учителю; насколько Мартин его знает, Учитель не придаст этой вещи религиозный смысл. Рассеянным взглядом обвел комнату, где прожита часть жизни, и вышел.
В полусотне шагов, справа, высоко взвилось пламя: кто-то подбросил полено, фейерверк искр пыхнул во все стороны.
Мартин, не двигаясь, смотрел туда: ему были видны все. Лацо в своей заплесневелой шляпе, голова Габора, лишенная шеи, вдвойне огненная в зареве костра. Коротышка Кисс отчаянно жестикулирует — видно, накинулся на Ондрея, потому что старик встал с обиженным видом и снова сел как бы в три приема. Очки Учителя отсверкивают желтым светом, лоб над самыми бровями прямой чертой перерезает берет. А Гержак сидит, щегольски перебросив ногу на ногу, серебряные графские виски под зеленой шляпой, трубка в зубах…
Мартин все стоит и стоит, будто страстно ждет чего-то. Но он знает — ждать глупо. И знает: даже если кто-нибудь встанет, пойдет в его сторону, — он скроется в лесу. Наконец он отвернулся и пошел к дороге на Рагулю.
— Я так думаю, теперь все будет ладно, — говорил у костра Кисс. — Только б еще Хацара нам вернули… Трактор, поди, уже разобрали, должны же убедиться, что никакого саботажа не было. А что его папаша в немцы записался — так Хацару-то какое дело? Мужик взрослый, имел право решать по-своему!
— Про папашу он трепанул потому, что не считал это таким уж важным. Но чтобы Хацар хоть словечко вякнул насчет ружьишек — насколько я его знаю, он скорей даст себя на куски разрезать!
Мартин шагал, как механизм, к темени Рагули. Выбрался из леса; в буреломе уже наметилась трасса дороги. Он шел, и бледный свет обливал ему спину. Впереди смутно белели известняковые скалы Рагули. Он остановился, пристально вглядываясь в ту сторону. В абсолютной ночной тиши услышал лишь глухие удары собственного сердца. Слышал он их где-то в горле: равномерное, здоровое биение живого сердца.
А там, внизу, у костра, говорил Лацо:
— Что до пугачей, то я за Хацара голову дам на отсечение. Но на всякий случай запомните все: никогда никакого оружия не было. И ты, Учитель, просто порисоваться хотел, когда про оружие-то говорил. — Лацо всем телом повернулся к Учителю. — Просто похвастал перед Мартином, мы все подтвердим, что ты хвастун. Они теперь ничего не найдут, а без доказательств у них — осечка…
Ондрей долго готовился, прежде чем выпалить:
— Но Учитель не хвастун!
— Знаешь что, дед? Ты помалкивай, рот на замок! — вскинулся Лацо. — Если они прикатят, скажешь: меня не спрашивайте, я уж одной ногой в могиле, не знаю ничего. Когда вам будет столько лет, пан комиссар, может, под себя будете сикать, на страж!
Учитель все это время медленно поворачивал над огнем вертел со своей порцией мяса; жир с шипением падал на угли.
— Да ладно вам, все уже позади.
— Правильно. — Лацо положил на хлеб аппетитно пахнущий кусок мяса. — Подбросьте-ка что-нибудь веселенькое!
Татаровцы переглянулись — кому начинать.
— Про графиню, — потребовал Лацо.
Все облегченно вздохнули. Про графиню… В этой теме отчасти содержалась уверенность, что возвращаются старые добрые времена, когда не было никаких тревог и бесконечных волнений. Опять они становятся прежней бригадой, хотя пока и нет с ними бедняги Хацара.
— Как Этелька Гуттманн-Эстергази меня на бал-маскарад пригласила, это я уже рассказывал?
— Давай, говори, — быстро отозвался Кисс; он накинул на голову одеяло и стал похож на бедуина-недомерка.
Месяц уже высоко стоял в небе; вершина Рагули высилась перед Мартином крепостной стеной. Голубовато-молочные стояли колонны скал, между ними залегли глубокие черные тени.
«…И бежать за границу тоже выбросьте из головы, у гестапо везде свои люди, понятно? Будьте уверены — уж оно-то вас достанет хоть на краю Европы…»
Может, он меня просто запугивал, не такая уж я важная персона. Но жить изгоем… Вечно в побеге, без документов, нынче здесь, завтра там… И как долго? Для кого другого это, возможно, и была бы попытка найти выход. Но для того, чтоб постоянно жить на нелегальном положении, надо родиться. И от чувства вины за гибель Вацлава не убежишь, хоть переселись на край света…
У костра Гержак начал рассказ.
— Я все отнекивался, мол, балы в Гранд-отеле не для рабочего люда, графиня даже разозлилась: «Вы, Гержак-ур, видите рабочий люд разве что с вершины Герлаха! Хочу, чтоб вы там были, и баста». — «Да у меня и маски-то нет». — Я ей на это. «Ну, приходите в костюме проводника в горах, с канатом через плечо. Только горные ботинки дома оставьте». И сама приносит мне маску. «То-то смеху будет, если не узнаете меня!..»
Месяц медленно вонзал в тучу белое острие своего рога. Мартин поднимался к вершине по безлесному склону; становилось все светлее. Справа от себя он чувствовал обрыв — чем дальше, тем круче.
Когда ты что-то знаешь, то ты уже с этим связан и отделаться невозможно. Где гарантия — как поведет себя тот или иной человек в крайней ситуации?.. Из тех, кто послабее, в госбезопасности умеют выколачивать все… И в конце концов все равно передадут в гестапо…
Одна из этих скал носит имя Беднарка…
— …А сама она нарядилась вилой, — продолжал Гержак. — Вроде бы вся, до лодыжек, закутана в зеленый газ. Но вот ведь что: под газом-то стерва голая была! Подхожу к ней: «Ах, пани баронесса…» — «Как вы меня узнали?» — она. «По тому, что с вами невозможно танцевать. Да если б даже и не это, то — по родинке под вашей левой грудью…»
— Брось ты про это, — сказал Кисс и встал, пристыженный.
— Давай дальше, — буркнул Лацо…
…Склон тут был более пологим; еще несколько шагов — и Мартин вышел к обрыву. Предать товарищей — это ведь непоправимо. От этого уже нет возврата — ни к ним, ни к себе самому. Какая в том логика: не потерять себя, но потерять жизнь? Да что вообще еще логично в этом мире, где столько ценностей обрело противоположный смысл? Мартин глубоко вздохнул, чтоб успокоиться.
— …А графиня-то сговорилась с подружкой, и они обменялись костюмами. Подхожу это опять к виле — нигде никакой родинки. Пробую рукой, может, она ее как-то там замаскировала — а она бац меня по левой щеке, аж искры из глаз. А в углу во все горло хохочет кошка в черных чулках по пояс, в шляпке с перышком. «Здорово это у вас получилось, пани баронесса», — отдаю ей должное. А она: «Сожалею, — говорит, — но я — Петр Пан». — «Какой там пан, коли вы женского пола, черт возьми!» Глянул ей на зубы — нет, не Этелька; та как-то покусала меня, еще товарищи смеялись: ты, брат, видно, с белкой переспал!..
…Мартин стоял на самом краю обрыва. Глубоко под ним простиралось сизо-белое, застывшее величавое море. Еще глубже лежал мир, придавленный тучами. Мир был где-то там, и нельзя было о нем не знать.
Черная пропасть прямо у ног была бездонна. И все же здесь, над ней, впервые не появилась у Мартина знакомая сладкая судорога в низу живота. «Что-то изменилось, все уже не так, как прежде, — подумал он. — Быть может, на меня уже не распространяются законы здешнего мира…»
Он чувствовал себя ужасающе одиноким. И это чувство одиночества перешло в безмерную усталость, не было никакой жалости к себе, только возрастающая тяжесть давила ему плечи, от нее слабели ноги, где-то в области темени расползался ледяной холод, оглушал грохот сердца.
Мар-тин!..
Что это — зовут товарищи там, у костра, или то — зов с другого берега?..
Он стоял на самом обрыве; темнота под ногами не имела ни дна, ни края, она стала бесконечной, как тьма вечности. Мартин стоял, а тело как бы уже не повиновалось его воле: сумеет ли сделать еще один, последний шаг?
Мар-тин!..
Просто обман чувств. Еще только один-единственный шаг, и… Господи, неужто не сумею?!
Молочный свет обливал его, и постепенно свет этот приобретал значение голубоватого, холодящего страха. Мартин затрясся, как в лихорадке, пожалуй, ноги не унесут его; попятился. Дикий, тошнотворный ужас объял его, поглотил, и стоял там Мартин, не способный ни двинуться, ни решиться, ни на что не способный… Да имею ли я право? Чего больше в моем намерении — героизма или обыкновенной трусости? Бежать от собственной совести, от долга мужчины — до конца нести ответственность… Чего больше в моем намерении?.. Лесник Беднар… Но романтика тогдашнего мира уже не подходит для нынешнего…
Холодный пот на лбу, царапающая горькая сушь в горле. Повернулся из последних сил, отошел на несколько шагов от этого черного провала и, рухнув в росистую траву меж валунов, глубоко задышал открытым ртом, как человек, выбившийся из сил.
— …Наконец углядел одну, — продолжал у костра Гержак. — Та же фигура, движения, походка. Декольте до пояса — ну, точно Этелька. «Я вас узнал, пани графиня!» Слышь, братцы: голос такой, будто генерал засмеялся. С меня хватит: вытаскиваю ей грудь из декольте — а родинки-то и нет! Тут кто-то энергично руку мне на плечо, оборачиваюсь — маска. «Я — доктор Эстергази. Назовитесь, будьте любезны!» — «Какой ты Эстергази, у графа брюхо что бочка!» Но уже метрдотель с официантами меня выводят. Так и подтвердилось, что я был прав: барские маскарады — не для татранских горцев! Но этот бал совсем как нынешние времена: стоишь дурак дураком, не знаешь, кто правду божью говорит, а кто тебя за нос водит, кто честный парень, а кто жулик…
Обернулись, как по команде: на тропке от барака стоял Мартин.
— Что? Не спится? — спросил Габор.
— Так подсаживайся к нам, — Кисс показал глазами на Мартинов чурбачок. — Это мне известно. Порой заранее радуешься, только и мечтаешь придавить ухо — а потом, как назло, никак не уснешь.
Мартин сел, не промолвив ни слова. При свете догорающего костра татаровцы поглядывали на него с некоторым удивлением: что это с парнем делается, будто постарел на десяток лет! Предложили мяса — отказался.
— Давай еще про графиню, — кивнул Лацо Гержаку.
— Нет. Сначала про Мартина, — сказал Мартин; все изумленно воззрились на него.
Мартин выпрямил сгорбленную спину, положил руки на колени и начал говорить.