Он тянет меня к себе. Я делаю крошечный шаг. Между нами — сантиметры и весь этот вечер, и все предыдущие вечера, и «это не влияет на наш договор», и рука на спине там где вырез.

— Бесчувственный чурбан, — шепчу я.

— Слишком чувственная для меня, — говорит он тихо.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня. Потом — целует.

Не спрашивает. Не предупреждает. Просто наклоняется — медленно, как будто дает время передумать — и целует. Очень аккуратно, осторожно и даже как будто бы нежно. Как будто спрашивает — «да? ты уверена? ты хочешь?».

Я закрываю глаза, а он… он отстраняется.

— Ты… — начинает.

Я смотрю на него — на это лицо, которое я так и не научилась читать, — и думаю: вот момент, когда можно сказать «нет» или «подожди» или «нам не стоит». Когда все еще можно остановить, а утром сделать вид что ничего не было. Потому что все это неправильно. И все это странно. И все это мне… не нужно? Или…?

Я думаю об этом примерно полсекунды. А потом тянусь к нему сама.

Не потому, что не могу иначе. Потому что не хочу иначе. Вот и все — все объяснение моим слезам, и ревности, и колкостям. Я хочу его поцеловать, я хочу, чтобы он держал меня в объятиях, я хочу, чтобы его рука была на моей талии, на моей спине. Я понимаю это именно сейчас, именно здесь, когда он наконец-то меня поцеловал, и у меня от его поцелуя по всему телу побежали огненные мурашки.

«Какая банальщина, — шепчет внутренний сарказм, — Ты влюбилась в своего тюремщика».

«Да ну тебя к черту».

«К черту!».

А потом закрываю глаза и целую Влада. Потому что я так хочу.

Его губы горячие, терпкие и почему-то горько-соленые. Это его вкус? Или это мои слезы? Оба варианта, наверное.

Он прижимает меня к себе. Сильно и при этом бережно. И я чувствую, как мои колени начинают дрожать. И тогда он легко — словно я пушинка, словно это самое естественное движение — подхватывает меня на руки и несет к кровати.

Он умеет.

Это я понимаю быстро — с первым же касанием, с тем как его руки находят то, что нужно расстегнуть, тянут то, что нужно снять. В этой почти полной темноте. Уверенно и без спешки. Как будто у него есть время. Как будто он никуда не торопится.

Я тороплюсь — сначала. Потом перестаю.

Потому что он не дает. Не грубо — тихо, настойчиво, методично замедляет. Его руки — те самые, которые подписывали документы и закрывали сейф и лежали у меня на спине на том проклятом приеме — сейчас совсем другие. Медленные. И да — нежные. Снова нежные. И я опять удивляюсь, потому что нежность — совсем не то, что я от него ожидала. Совсем-совсем не то. Но мне… мне это нравится.

Мне нравятся его руки — ласково гуляющие по моему телу. Мне нравятся его пальцы перебирающие мои волосы, мне нравятся его губы — на шее, на ключице, на груди, на животе. Так будто он пытается изучить и запомнить каждый сантиметр моего тела. Я чувствую каждое его касание, как будто моя кожа отзывается на прикосновение электрическими импульсами. Как будто она сама льнет к нему, жаждет его прикосновений и его любви.

А он — он все еще не торопится. И эта его неторопливость начинает сводить меня с ума. Он везде остается чуть дольше — на секунду, на долю секунды — и я понимаю, что просто теряю голову, что я уже абсолютно не в состоянии думать, анализировать, понимать, что происходит. Я — один сплошной оголенный нерв, жаждущий его прикосновений, жаждущий его губ, его рук, его дыхания, его поцелуев, его тела.

— Влад, — говорю я.

Получается не так как я планировала. Скорее не слово — выдох.

— Я с тобой, — отвечает он.

И я всхлипываю. Но уже не от злости или боли. Да. Больше уже нет.

— Все хорошо? — глаза в глаза.

— Да, — шепчу я.

У него сильные, уверенные, умелые, но очень мягкие руки. Теплые и мягкие. Да и сам он… Не то, чтобы я думала о том, какой он в постели… но то, что он будет не таким же как везде — точным, закрытым, с той рассчитанной дистанцией, которую он держит всегда, а… таким как сейчас — это неожиданно.

Потому что здесь и сейчас он другой. Не мягкий — это неправильное слово. Просто… внимательный. К тому что я чувствую. К тому как реагирует мое тело — и он это замечает, и меняет, и снова замечает. Как будто я — задача, у которой есть решение, и он намерен его найти.

Вот уж не думала, что методичность может быть такой… действенной.

— Ты думаешь, — не спрашивает, констатирует.

Я открываю глаза.

— Откуда знаешь?

— Вижу.

— И что?

Он смотрит на меня — в темноте, почти вплотную — и в этом взгляде что-то такое, чего я раньше не видела. Не закрытость. Не холод. Не та стеклянная непроницаемость, за которой он прячется в кабинетах, на приемах, за переговорным столом. И за которой он пытался прятаться и с Антоном, и со мной. Что-то живое. Очень сосредоточенное. Только на мне.

— Перестань, — говорит он тихо.

— Что — перестань?

— Думать.

И его руки прикасаются так, там, именно там и именно так, что думать действительно становится сложно.

Я и перестаю думать вообще. Потому что он не оставляет места ни для мыслей, ни для иронии, ни для того внутреннего комментатора, который обычно не замолкает. Есть только темнота и его руки и тепло и то, как мое собственное тело удивляет меня — тем что умеет, тем на что способно, тем как оно отвечает на каждое его движение раньше, чем я успеваю что-то решить.

Это несправедливо, думаю я мельком. Что он умеет вот так.

А потом перестаю думать и про это тоже. И он наконец позволяет себе — и мне — то, чего я так хочу. Хочу уже совершенно невыносимо, хочу до дрожи, хочу всей собой — каждой своей клеткой. И он берет меня. Уже не медленно и нежно, а жестко, яростно, страстно. Берет без сомнений и раздумий. Берет на всю мою горячую глубину, зажигая внутри меня огонь, очищающий и выжигающий всю мою боль, все мои печали, всю мою неуверенность. И оставляя только одно желание — желание быть в этой секунде и чувствовать то, что я сейчас чувствую.

И я отдаюсь ему без колебаний, сожалений и противоречий. Потому что я так хочу…

А потом. Потом — тишина. Я лежу у него на плече, а он перебирает мои волосы. И пялится. Я этого не вижу, но я это чувствую. Чувствую его взгляд также как если бы это было что-то физическое.

— Смотришь, — шепчу.

— Смотрю, — отвечает, не отводя глаз.

— Не насмотрелся?

Он наклоняется. Медленно. Говорит у самого уха — так тихо что я почти не слышу, только чувствую тепло:

— Нет.

Это не просто «нет» как в примерочной. В этом «нет» — все то, что он не говорил словами. То, что было в «более чем» и в «разберусь» и в пледе, который он прислал через Игоря в первый же вечер. Все это — в одном слове.

Я не привыкла быть единственным объектом такого внимания. И это немного пугает. Хотя… может быть и нет.

Наверное, об этом надо подумать. Но не сейчас. Сейчас я думаю о том, что было.

Думаю про примерочную. Про то как он стоял за спиной и его пальцы касались шнуровки — и моей кожи, один раз, мимоходом — и как я не дышала следующие три секунды и думала, что он не заметил. Заметил. Конечно заметил. Он все замечает.

Думаю про кухню с бараниной — первый раз, когда мы просто разговаривали. Не воевали, не договаривались — просто говорили. Тогда я подумала: надо же, он человек. И испугалась этой мысли больше, чем всего остального.

Думаю про «разберусь» — тем тоном, каким говорят о задаче, у которой уже есть решение.

Думаю про него и Антона — невыносимого, одинокого, раненного взрослого но при этом маленького мальчика — и про то что теперь он может быть перестанет воевать, потому что теперь он не отдельно, он внутри того, что Влад назвал «нас обоих».

Думаю про то как он сегодня пришел — не с добротой, а с тревогой, которую не умеет называть. И про то, что он в принципе не умеет называть чувства, эмоции. Не умеет про это разговаривать. Не умеет этим делиться. Но умеет — и это самое главное — умеет чувствовать. По-настоящему.

Вот и все. Вот и случилось то, что должно было случиться. Может с первого дня. Может с примерочной. Может с той минуты, когда он сказал «это называется брак» и смотрел на меня как на что-то, что его невыносимо интересует.

— Ну что, — говорю я в потолок. — Случайно не передумал?

Хмыкает.

— С тобой все случайно.

Я поворачиваю голову. Смотрю на него.

— И тебе это нравится.

Он молчит.

За окном — ветер качает сосны. В доме тихо. Только где-то что-то — часы, наверное — тикает.

Он молчит. Но я уже знаю, что в этом молчании нет слов «не знаю» или «оставь меня в покое». Это другое молчание. Я уже умею их различать — за эти дни научилась.

Это молчание, за которым — да.

Я смотрю в потолок.

И думаю: ладно, Волков. Ладно.

«Значит, так и живем».