Влад возвращается минут через двадцать.

Я к тому времени уже переместилась к дальнему столу с канапе и нашла себе собеседника — пожилой архитектор, очень любит рассказывать про довоенный конструктивизм. Слушать его легко и не надо ничего изображать. Я слушаю. Киваю. Нормальная светская беседа.

Влад появляется с той стороны, где, как я уже поняла, расположен выход на балкон.

«Ну да, проверила, но, конечно, не стала выходить. Вот еще!».

— Маргарита, — подходит, кладет руку мне на спину. — Прошу прощения, что оставил тебя одну. Был важный разговор.

— Все хорошо, — пожимаю плечами. — Я прекрасно провожу время — мы обсуждаем творчество Мельникова.

Влад вежливо включается в разговор. Несколько реплик, пара точных вопросов. Архитектор оживляется. Я стою рядом, улыбаюсь в нужных местах… и думаю о его руке. Не на мой спине — на чужой талии…

Пять минут и Влад аккуратно сворачивает разговор. Мы прощаемся.

— Можно ехать, — наклоняется почти к моему уху.

— Как скажешь.

Мы выходим. Парковка, машина — он сам за рулем, ночной город за стеклом.

Я смотрю в окно. Молчу.

Он тоже молчит — смотрит на дорогу, держит руль одной рукой.

Музыка на малой громкости. Огни за стеклом.

Я считаю до десяти. Потом еще раз. Потом говорю себе: не спрашивай. Это не твое дело. Договор есть договор, в нем нет пункта про ревность и нет пункта про объяснения…

«Не твое дело».

«Ну уж нет… Вот еще!».

— Кто была та женщина на балконе? — вырывается из меня.

Скашивает глаза.

— Елена.

— Просто Елена?

— Для тебя — да.

«Для тебя — да⁈ Это что еще значит?».

— То есть… — я откашливаюсь, — это какая-то… твоя женщина?

Молчит.

— Влад. Ответь мне пожалуйста.

Бросает еще один взгляд. Потом слегка поводит головой. Типа «ну что за вопросы?».

— Ну если тебе так важно… Мы близки.

— Это не ответ на мой вопрос

— Это все что я скажу. Потому что мои с нею отношения не влияют на наш договор, — отрезает.

Я смотрю на него. На профиль. На линию челюсти. Чуть сжатой. На руки на руле — спокойные, уверенные. И понимаю, что дальше расспрашивать смысла нет. Вообще.

— Понятно, — я отворачиваюсь обратно к стеклу.

На котором буквально воочию — бегущей строкой — я вижу собственные мысли. «Это не влияет на наш договор». Не «нет». Не «мы расстались». Не «ты ошиблась, это лишь знакомая». Именно — не влияет. То есть — его личная жизнь меня не касается. Эта Елена. И какие-то скорее всего другие Елены, Оли, Даши, Ксюши, Валентины и далее по списку — не мое дело.

«Ладно».

Все честно. Я знала на что шла. Это сделка, он не обязан ничего объяснять. Я не имею права ни о чем спрашивать. Ну а раз уж спросила — получила такой ответ, какой заслужила. И какой… какой он умеет давать. Достаточный. Для него.

«А для меня? Что я теперь знаю?».

Достаточно чтобы понять: не отрицает.

Достаточно чтобы понять: не подтверждает.

Достаточно чтобы сидеть в этой машине и чувствовать как за последние минуты между нами что-то изменилось. Не взорвалось, не разбилось — просто стало холоднее. Как будто кто-то открыл окно.

Дома Мария Петровна встречает нас в холле. Коротко спрашивает нужно ли что-то. Влад качает головой. Я говорю «нет, спасибо». Она исчезает — бесшумно, как умеет.

Мы стоим в холле.

Влад смотрит на меня. Я смотрю на него.

Обычно в таких паузах между нами что-то есть — укол, ирония, что-нибудь острое. Сейчас — ничего. Просто двое людей в холле.

— Спокойной ночи, — говорю я.

— Спокойной, — говорит он.

Я иду к лестнице. Поднимаюсь. Не оборачиваюсь. В комнате я долго сижу в кресле у окна, не раздеваясь. За окном — сад, фонари, темнота. Сосны. Тихо.

Я думаю про «это не влияет на наш договор».

Думаю про руку на ее талии.

Думаю про то, что эта же рука была и у меня на спине — там где вырез, на коже — и как я думала, что выберу в следующий раз платье с глухой спиной, а потом подумала что не выберу.

Думаю про то, что это первый вечер, когда мы расходимся вот так. Без слова, без укола напоследок, без этого странного тепла, которое успело появиться между нами — на кухне, в столовой, кабинете с папками, в коридорах, в паузах между «ешь, стынет» и «я разберусь».

Первый вечер когда по-настоящему холодно.

И самое неприятное — не то что холодно.

Самое неприятное — что я замерзла.

Я встаю. Иду в ванную. Смываю мероприятие — макияж, духи, чужой вечер. Надеваю теплую пижаму. Мою. Из моей жизни, а не из его гардеробной.

Ложусь.

Смотрю в потолок.

«Это не влияет на наш договор», — думаю я еще раз.

«Вот же блин…»