Тишина.

Фотографии на полу. Его жена и другой мужчина — в ресторане, в лобби гостиницы, обнявшись, смеясь, совершенно не стесняясь того, что их снимают.

«Ну или скорее всего они просто не в курсе. Скорее всего… частный детектив…».

Влад смотрит на них. Потом на меня. Потом снова на пол.

Я не двигаюсь.

— Как ты посмела, — говорит он.

Тихо. Без крика. Это хуже крика — намного хуже, потому что в этой тишине слышна каждая буква.

Я вздрагиваю, а потом чувствую, как по телу начинает разливаться тепло. Медленно, от затылка, ниже, ниже, ниже. Не страх — я уже поняла разницу. Это адреналин. Тело готовится к чему-то, что мозг пока еще не готов сделать.

— Влад…

— Я дал тебе код, — перебивает. Тот же тихий голос, и с каждым словом в нем что-то затягивается туже. — Я ошибся?

— Я не…

— Как ты посмела.

Уже не вопрос. Констатация. Приговор без права на апелляцию.

Я смотрю на него. Потом смотрю на фотографии на полу. Потом снова на него.

И вот тут та часть меня, которая стояла в подъезде с коллекторами и не дала им войти, которая решила пойти на сделку с волком, которая всю мою жизнь с самого раннего детства без раздумий вставала на защиту мамы и брата, выпрямляется.

— Ты убил свою жену?

Влад замирает. Будто кто-то выключил его на полсекунды — и снова включил.

— Что?

— Ты убил Анастасию, — говорю я. — Антон уверен, что да. Ему об этом рассказала Мишина. Ольга Александровна. Крестная.

Я вспоминаю как окаменело его лицо, когда он увидел эту фамилию в документах Фонда.

— Та самая с которой у тебя испортились отношения…И… она… она была подруга Насти. Она знала про измену, да? — Я киваю на фотографии. — Она поняла, что ты узнал… И она поняла, что ты убил Настю, потому что она тебе изменяла…

Влад стоит посреди кабинета и смотрит на меня.

Долго. Молча. Молча и долго.

Потом — очень медленно — опускает взгляд на фотографии на полу. Нагибается. Поднимает одну. Его глаза сужаются. В них… ярость? Злость? Боль…

— Как мне все это надоело, — говорит он тихо. Не мне. Просто вслух.

Нет, это точно не злость. Усталость. Та настоящая — из-под которой уже давно ничего не прорастает.

Он кладет фотографию на стол лицом вниз. Нагибается снова — собирает остальные с пола. Одну за другой. Молча. Без лишних движений. Аккуратно складывает в стопочку и убирает в конверт. Конверт — в папку. Папку — в сейф. Закрывает. Возвращает картину на место.

Разворачивается ко мне.

Смотрит.

— Ты ужинала? — спрашивает он.

Я моргаю.

— Что?

— Ты. Сегодня. Ужинала.

— Ну… — Я смотрю на него. — Что-то ела да… Но…

— Пошли.

— Куда?

— На кухню. — Он уже идет к двери. — Я сегодня всех отпустил. Но Маша всегда что-то оставляет. Разогреть сможешь?

Я смотрю ему в спину.

— Я умею готовить, — говорю я. — Разогреть — это даже не готовить.

— Хорошо. — Он выходит в коридор, не оборачиваясь. — Поедим, и я расскажу тебе что случилось с Настей.

Кухня обнаруживается за дверью, которую я раньше принимала за кладовку. Большая, рабочая: длинные столешницы, медная посуда на крючках, запах трав.

Влад садится на табурет у барной стойки. Закатывает рукава. Как в кабинете. Только здесь свет другой — желтый, обычный, и в нем он выглядит просто как усталый человек после долгого дня.

Я открываю холодильник.

Маша оставила щедро. Контейнеры с подписями, завернутый хлеб, судок с чем-то, что при ближайшем рассмотрении оказывается запеченной бараниной с овощами. Беру. Нахожу сковороду.

— Сколько тебе? — спрашиваю.

— Сколько положишь.

Ставлю на огонь. Молчим. Мясо начинает шипеть. По кухне расходится запах — чеснок, розмарин, что-то пряное.

— Они не были подругами, — говорит Влад.

Я не оборачиваюсь.

— Ольга и Настя. Учились вместе — да. Ольга в то время была Ковалева. Мишиной она стала потом.

— Когда вышла замуж за твоего партнера, — киваю.

Смотрит. Потом видимо вспоминает, что сам об этом мне рассказывал.

— Тот мужчина, — продолжает все таким же ровным тоном, — Павел Мишин. Младший брат Кости. Сначала узнал он. Потом я.

— И что ты сделал?

— Поговорил с ней.

Я оборачиваюсь.

— Просто поговорил?

— Да.

Смотрю на него. Ищу что-то в лице — злость, боль, хоть что-нибудь. Нахожу только усталость.

— Я сказал: если хочешь уйти — уходи. Я не буду держать. Бери деньги. Бери Антона, если хочешь. — Он смотрит на стойку перед собой. — Она взяла деньги. Павлу всегда нужны были деньги… А Антона… Антона не взяла…

Тишина. Только сковорода шипит.

— И ты позволил? Вот просто взял и типа отпустил? — слышу в своем голосе сарказм. Зря. Но по-другому я не умею.

— А что еще я должен был сделать, Марго? — ухмыляется. Только очень горько. — Держать силой? Мстить?

Я накладываю еду. Ставлю перед ним. Сажусь напротив.

— Почему ты не сказал Антону?

Он берет вилку. Долго смотрит на тарелку.

— Она попросила. — Просто. Коротко. — Попросила меня молчать.

— И ты согласился.

— Да.

— Дал слово женщине, которая тебе изменяла. Которая бросила тебя и… сына?

— Да.

Я смотрю на него.

— Почему?

Он поднимает взгляд. Смотрит на меня — долго, как смотрят, когда не уверены нужно ли объяснять то, что казалось очевидным.

— Знать, что мать ушла… просто взяла и ушла… навсегда… не оглядываясь… разве это не хуже, чем думать, что она… пропала?

Думать о таком физически больно. Но и не думать я не могу.

— Но… — начинаю я. — Разве правильно, что ты решил за него?

— Возможно, это была ошибка, — ровно, спокойно.

Господи, неужели он настолько каменный? Или… он просто окаменел от всего этого?

Я беру вилку и тыкаю баранину. Уверена, что она хорошая — Маша умеет. Только аппетита так и нет. За окном темно, ветер качает сосны. Кухонный свет желтый, без красоты, просто свет.

— Ольга не знала? — спрашиваю тихо.

— Я не рассказывал.

— А Константин?

— Я не спрашивал.

— Но она убедила Антона, что ты убийца.

Влад откладывает вилку. Смотрит в окно.

— Почему? Зачем им это?

— У Павла всегда были проблемы. Костя… его вытаскивал…

— Думаешь… все это ради брата? Спасает его, влипает сам и решает надавить на тебя через документы, которые должен достать Антон?

— Павел умер три года назад. Передоз.

Я прижимаю руку к губам.

— А она? — шепчу.

— Одна

Я молчу.

«Ушла — и проиграла тоже. Только по-другому. И назад — ни к Владу, ни к сыну — так и не вернулась».

— Так что твоя схема не работает. Павла нет — Костя не остановился.

— Инерция, — бормочу. — Или жадность.

Моргает. Потом медленно кивает.

— Или то и другое, — берет вилку. — Уже неважно.

Я смотрю на него.

— Влад. Ты должен рассказать Антону.

Он молчит.

— Не сейчас, — говорю я. — Не обязательно сейчас, не обязательно завтра. Но — должен.

Влад смотрит на свою тарелку. Долго.

— Я знаю, — говорит он наконец.

Не обещание. Не согласие. Просто — знает. Живет с этим. Давно.

Я смотрю на него — на это лицо, которое я все еще не умею до конца читать — и думаю: вот человек, который дал слово женщине, предавшей его. Который много лет молчал чтобы не делать больнее. Который поставил день рождения сына как код от своей свята-святых.

— Влад, — выдыхаю.

— Да.

— Я думала ты убийца.

Уголок его рта едва заметно двигается.

— Я знаю.

— И?

— И ничего. — Он берет хлеб. — Ешь. Баранина стынет.

Я смотрю на него еще секунду. Потом ем.