Перед тем как зайти в дом я пытаюсь натянуть на лицо маску абсолютного спокойствия. Не уверена, что у меня это получается, но Мария Петровна, к счастью, не смотрит внимательно.

Или все же замечает, но решает не комментировать, что в ее исполнении одно и то же.

— Владислав Андреевич вернулся час назад, — сообщает она. — В кабинете.

— Спасибо.

— Ужин в семь.

— Хорошо.

Я поднимаюсь к себе. Переодеваюсь. Сижу на кровати и смотрю в стену минут десять.

«Мне нужно подумать», — сказала я Антону.

Думаю.

Думаю о том, что мальчику было восемь лет. Что Ольга Александровна много лет была единственным взрослым, который объяснял ему мир. Что ее имя стоит в документах там, где деньги зависали дольше всего. Что это или совпадение, или схема. А если схема — то чья?

Думаю про Влада.

Про то, что он рассказал мне про отца. Про «тот мальчик вырос». Про «я решил иначе» — когда увидел меня.

И про то, что все это никак не отменяет друг друга.

Хорошие люди делают плохие вещи. Плохие люди совершают человеческие поступки. Реальность устроена специально так, чтобы в ней было нескучно жить.

Я встаю.

Если хочешь знать — иди и смотри. Это единственный способ, которому я доверяю.

В коридоре тихо. Но он в кабинете. Я слышу тихий голос — разговаривает по телефону. Жду пока закончит и стучу.

— Войдите.

Сидит за столом. Пиджак снят, рукава закатаны — рабочий вечер в разгаре. На столе два раскрытых ноутбука и стопка бумаг, которая, кажется, с прошлого вечера выросла раза в три. Поднимает взгляд.

— Вопрос по фонду, — говорю я.

— Слушаю.

Я подхожу и забираюсь на столешницу. Он наблюдает. Выражение лица то ли одобрительное, то ли ровно наоборот — хрен разберешь.

— По партнерским программам, — говорю я. — Там есть еще документы? Первичка, договоры, акты?

— Зачем тебе первичка?

— Потому что в выгрузке видно не все. Мне нужно понять механику — кто конкретно подписывал, на каком этапе происходила задержка. Первичка может дать ключ.

Влад смотрит на меня.

Молчит.

Я привыкла к его долгим взглядам — они никогда не бывают просто взглядами, в них всегда что-то есть. Вот и сейчас — он явно что-то решает. И решение дается не сразу. Но все-таки дается.

— Есть реестр, — говорит он наконец.

Встает, идет к стене справа от камина. Там картина — пейзаж, лес, осень. Он берется за раму.

Я смотрю не на картину. На него. На то, как ложатся руки. На движение.

Картина отходит — и за ней… сейф. Большой, встроенный, матовый металл.

Влад прикрывает его корпусом — широкие плечи, темная рубашка. Я слышу тихие звуки: касание, механизм. Пробую угадать по ритму — один раз, второй, третий, четвертый — но ничего. Угол плохой, ни цифр, ни движения пальцев не видно. Ничего.

Сейф открывается. Влад достает папку — толстую, серую, с наклейкой сбоку. Закрывает дверцу, возвращает картину на место.

Кладет папку передо мной.

— Краткий реестр по первичке за последние три года, — садится обратно за стол, открывает ноутбук. — Электронно — только в офисе на внутреннем сервере. Это позже. Пока читай то что есть тут. И обсудим. Но не сейчас. Занят.

Я беру папку.

Встаю.

— Марго.

Оборачиваюсь.

Он смотрит в экран — не на меня. Говорит ровно, почти вскользь, как говорят о вещах необязательных:

— Когда прочитаешь — верни обратно в сейф. Код: одиннадцатое апреля двухтысячного.

Я стою.

Он не поднимает взгляд. Продолжает смотреть в ноутбук. Как будто только что сообщил мне где лежат запасные ключи от машины.

— Хорошо, — говорю я.

Выхожу.

Медленно бреду к своей комнате.

Папка тяжелая. Коридор тихий. Бра горят ровным светом. Где-то в доме тикают часы. В голове орет хор любителей теорий заговора.

Он дал мне код. Просто так. Как будто это вообще ничего не значит. А потом уткнулся в ноут со словами «у меня есть еще дела».

«Но почему?!?».

Вариант первый: он доверяет мне. По-настоящему. После всего — документов фонда, ночных разговоров, примерочной, травяного чая — он решил, что я своя.

Вариант второй: это проверка. Он хочет посмотреть, полезу ли я туда сама. Он уже знает про встречу в кафе? Мир маленький, а у него длинные руки и хорошие сотрудники. Проверить, а потом «разобраться»?

Я прижимаю папку к груди.

Одиннадцатое апреля двухтысячного года.

Что это? Памятная дата? День свадьбы? День убийства? Или… день рождения Антона? Ему на вид как раз лет двадцать пять — двадцать шесть.

«И он сам же сказал — папа на двадцатипятилетие подарил подарок: отрезал от содержания».

И если так, если я права, то он не совсем тот отец, какого я себе нарисовала благодаря Антону. Не может человек, который не только установил, но раз и раза набирает эти цифры на панели, не думать о мальчике, который родился в этот день.

Но кто сказал, что это отменяет версию с убийством матери? Я видела достаточно, чтобы понимать: в этом человеке, в моем будущем муже все так переплетено, что черт ногу сломит…

«Ну или он сломает ноги тому черту, который попробует в этом всем разобраться…».

Я подхожу к своей комнате, тихо открываю дверь и медленно опускаюсь в кресло у окна. Папку кладу на тумбочку. Смотрю в окно. Но не вижу, что там, потому что в голове насмерть бьются два варианта. Один другого хуже.

«Я — своя» и тогда я соучастница всех его разборок.

«Меня проверяют» и тогда, если я решусь, меня ждут крайне неприятные последствия.

«Мне нужно подумать», — сказала я Антону.

Теперь у меня есть еще одна вещь, о которой нужно подумать.

Код: одиннадцать, ноль четыре, две тысячи.