Дверь в кабинет закрывается за мной с таким тихим, вежливым щелчком, будто меня не запирают, а аккуратно укладывают в коробку с бархатом.

Ненавижу, когда дорогие вещи ведут себя приличнее людей.

У Влада здесь все именно такое: темное дерево, тяжелые шторы, кожа, стекло, холодный блеск металла. Воздух пахнет табаком, кофе и чем-то еще — дорогим, сухим, мужским. Как будто деньги тоже имеют запах. Не новый. Выдержанный.

Он сидит за столом. Смотрит прямо на меня. Как хирург на снимок перед операцией.

— Ну что молчишь? Что там замышляет мой отпрыск?

Я складываю руки на груди и стараюсь выглядеть не девушкой, которую полчаса назад пытались втянуть в семейную войну, а женщиной, которой все это смертельно надоело.

— У тебя удивительно широкий вопрос, — говорю я. — Если брать в целом, твой отпрыск замышляет раздражать тебя до конца твоих дней.

Уголок его рта едва дергается.

— Не остри.

— А я не острю. Я констатирую.

— Маргарита, — произносит он оооочень тихо, и от этого у меня по спине проходит холодок, — Антон не тратит время на тех, кто ему бесполезен. Значит, ему что-то нужно.

Мне тоже кое-что нужно.

«Например, не умереть между двумя самоуверенными мужчинами с комплексом собственника».

Но вслух я этого, конечно, не говорю.

— Знаешь… — отвечаю я. — Судя по моему опыту в школе… Антон, конечно, давно вырос из коротких штанишек, но тем не менее, всем детям, даже таким возрастным, нужно примерно одно и то же — внимание, реакция. Не моя — твоя.

— И только?

Я моргаю. Сказать правду — сдать Антона и лишить себя шанса… Хотя что-то я все меньше верю, что шанс у меня есть… Солгать в лоб? Думаю, что этот волчара чует ложь как… как потомок волков охотничий пес чует подбитую утку. С той разницей, что пес, скорее всего, не улыбается, когда загоняет добычу.

Я медленно пожимаю плечом.

— Он проверяет границы.

— Чьи?

— Мои. Твои. Этого дома. Всего, до чего может дотянуться.

Влад молчит.

Смотрит так, будто отшелушивает с моих слов внешний слой и добирается до мякоти. Терпеть не могу этот взгляд. От него хочется либо признаться во всем, либо ударить человека чем-нибудь тяжелым.

«Желательно по голове».

— Конкретнее, — бросает.

— Конкретнее? — Я делаю вид, что думаю. — Он хочет вывести тебя из себя. Доказать, что ты не контролируешь все на свете. И посмотреть, что буду делать я.

— И что ты делаешь?

— Стою сейчас здесь и разговариваю с тобой, а не с ним. Разве этого недостаточно?

Он откидывается на спинку кресла, а потом поднимает руку и манит меня к себе. Подхожу к столу. Он хмыкает.

— Сюда подойди! — командует так, что хрен ослушаешься.

Я подхожу к его креслу и он — он дергает меня на себя! Я охаю и падаю к нему на колени.

От него пахнет кожей, мятой и чем-то опасно теплым. Им самим?

— Дерзкий ответ, — произносит Влад, прижимая меня к себе. — И ты… дерзкая. Красивая и дерзкая…

— Спасибо, — пищу.

Он усмехается. Едва заметно. Но я уже поняла: если у этого человека дергается уголок рта, значит, либо буря уже пришла, либо вот-вот нагрянет, а он просто наблюдает, как ты в нее сваливаешься.

— Он говорил тебе о моих деньгах? — тихо, почти шепотом.

Сердце делает один тяжелый, неприятный удар.

«Вот так да? Прямо в лоб?».

Я поднимаю руку и заправляю локон за ухо. Старый прием. Очень женский. Очень жалкий. Но иногда полсекунды — это целое состояние.

— Нет, — говорю я и тут же добавляю, пока ложь не успевает зазвенеть в воздухе: — Не в том виде, как ты думаешь.

Влад наклоняет голову.

— Уже лучше.

— Что?

— Ответ. Ты наконец перестаешь играть в святую невинность.

Я медленно выдыхаю. Потом чуть-чуть ерзаю. Если совсем честно — сидеть на его коленях вполне удобно: тепло, мягко. Ну чисто физически. Большой сильный мужчина, маленькая замерзшая я…

«Не о том думаешь!».

«Это не мужчина! Это волк! И он хочет тебя посадить не на колени!».

— Он, — я откашливаюсь, — Говорил о деньгах вообще. О власти. О том, что у мужчин вроде тебя всегда есть то, за что можно укусить побольнее. Но, Влад, — я поднимаю на него глаза, — Антон говорит так, будто весь мир — это чужой сейф, а он просто ищет правильный лом. Это не значит, что я собираюсь помогать ему вскрывать твои замки.

Его взгляд становится тяжелее.

— Он предлагал тебе что-то сделать?

Вот здесь особенно важно не моргнуть.

— Он предлагал мне думать своей головой, — отвечаю я. — Представляешь, какая дерзость.

— Марго.

— Что? Это правда.

— Не вся.

— А тебе всю и не надо, — вылетает из меня.

И я тут же понимаю, что промахнулась.

Его лицо почти не меняется, но воздух в кабинете меняется мгновенно. Становится плотнее. Как перед грозой, когда еще тихо, но волосы уже электризуются.

Влад поднимает руку и двумя пальцами берет меня за подбородок.

Не больно. Уверенно.

— Мне, — выдыхает, — Надо ровно столько правды, чтобы знать, если кто-то в моем доме роет под меня яму.

Я кручу головой, выбираясь из захвата. А потом тяжело вздыхаю.

— Послушай… Он если что-то и роет — ямы, подкопы, то не под тебя, а под себя. Потому что тебя же хрен обманешь. А ему — ну… не то чтобы весело… этим всем заниматься. Скорее он делает это из принципа. Из желания доказать, что он может хоть что-то у тебя забрать.

— И ты, конечно, ни при чем.

— Я при чем, потому что он решил использовать меня как раздражитель. Но я не инструмент. И уж точно не его.

На секунду мне кажется, что я сказала слишком много. Потом — что, наоборот, недостаточно. Я прочищаю горло.

— Если я правильно понимаю, — он приподнимает одну бровь. — Антон хочет, чтобы ты встала между нами.

— Не совсем, — Я качаю головой. — Он хочет, чтобы я стала ножом. Разницу чувствуешь?

Пауза. Долгая. Тягучая.

Влад смотрит на мои губы. Потом снова в глаза. Как будто выбирает, чему верить: словам или инстинкту.

Я слышу, как в старых часах за моей спиной щелкает механизм. Как в камине потрескивает полено. Как у меня самой гулко стучит кровь в висках.

— И что ты ответила? — спрашивает Влад.

Я максимально честно пялюсь в его серые глаза, всматривающиеся в меня.

— Что я не люблю, когда мной пытаются пользоваться, — шепчу.

— Но иногда позволяешь.

— Только если цена достаточно высока.

Его глаза темнеют.

— И какова твоя цена, Марго? — спрашивает он.

— Спокойная жизнь.

— Со мной. В этом доме.

— Вот видишь. Я уже не продешевила, — выдыхаю.

Он фыркает. А потом тянет меня на себя. Его губы все ближе и ближе.

Он что, собрался меня поцеловать⁈ А мне что делать? Отпихнуть или ответить⁈