Передовая — не место для командующего фронтом в разгар наступления, но я всегда считал, что генерал должен видеть войска не только на карте, а среди личного состава — быть знакомым не с одними лишь высшими командирами.
Я вышел из машины на опушке леса, приказал Трофимову ждать. Взял с собой только Грибника, не столько для охраны, сколько для оценки обстановки. До батареи, которая была нужна мне, идти было всего ничего. Вскоре мы увидели табличку, прибитую на сосне.
«ХОЗЯЙСТВО СТ. Л. ДЖУГАШВИЛИ»
Хозяйство старшего лейтенанта Якова Иосифовича Джугашвили составляли четыре гаубицы, замаскированные ветками и маскировочными сетями. Расчеты отдыхали. Над полевой кухней поднимался дымок.
Мое появление, разумеется, незамеченным не осталось. Красноармейцы вскакивали, вытягиваясь по стойке смирно. Командиры бросались докладами. Я только отмахивался, велев вызвать комбата.
Высокий, чуть сутулый, худощавый, темноволосый старший лейтенант встретил меня на своем КП. Спокойно, без всякой суетливости, как и полагается сыну вождя. Я невольно всматривался в его лицо, пытаясь обнаружить фамильное сходство.
Сводку от том, как дралась 6-я батарея 14-го гаубичного полка, я, понятное дело, предварительно посмотрел. Было мне известно и о телеграмме, которую старший лейтенант Джугашвили получил от своего отца.
— Здравствуйте, товарищ командующий! — негромко произнес он, приложив руку к прямоугольному козырьку артиллерийской фуражки. — Личный состав 6-й батареи готов к переброске на следующие позиции. Командир батареи старший лейтенант Джугашвили!
— Вольно, товарищ старший лейтенант, — ответил я. — Знаю, хорошо дрались.
— Служу Советскому Союзу!
— Где бы у вас тут присесть? — спросил я. — В ногах правды нет.
— Пройдемте в блиндаж, товарищ командующий.
— Можно — по имени отчеству, Яков Иосифович, — отозвался я.
— Хорошо, Георгий Константинович.
Он проводил меня в свой блиндаж. Я поразился было, насколько хорошо работают «боги войны», если так основательно оборудуют даже временную позицию, но потом увидел, что на столбе, подпирающему кровлю, вырезано ножом какое-то слово по-немецки.
— Мы заняли отбитые немецкие позиции, — пояснил комбат, заметив направление моего взгляда, — и задерживаться здесь не собираемся.
— Правильно, Яков Иосифович, — кивнул я. — Отдыхать будем уже после победы.
— Позавтракаете со мною, Георгий Константинович? — спросил он.
— С удовольствием.
Он отправил ординарца за кашей, а я сел на добротно сколоченный топчан, покрытый офицерской шинелью. Надо думать, принадлежавшей самому старшему лейтенанту. Скоро красноармеец принес два котелка, каравай хлеба и термос. Ловко сервировал стол.
Начальник моего особого оперативного отдела остался снаружи. Ему хотелось осмотреться. Когда мы с сыном вождя оказались с глазу на глаз, я подмигнул ему и вынул из кармана фляжку с армянским коньяком.
— Выпьем по маленькой, Яков Иосифович, — сказал я, наливая в кружки. — За победу!
Мы чокнулись кружками, выпили, принялись уплетать вкусную фронтовую пшенную кашу с тушенкой. Джугашвили все еще поглядывал на меня недоверчиво. Его можно понять, командующий фронтом редко заглядывает на батарею, чтобы позавтракать.
— Вы не переживайте, Яков Иосифович, — сказал я. — Я не с проверкой. И не по просьбе вашего отца. Просто решил познакомиться.
— Отец мне телеграмму прислал вчера, — откликнулся он. — Поддерживает. Благодарит. Просит беречь себя.
— И правильно, — ответил я. — Берегите себя. Не потому, что вы сын вождя, а потому, прежде всего, что грамотные опытные артиллеристы у нас на вес золота. Я вас терять не хочу.
Он усмехнулся — чуть грустно, как мне показалось.
— Я не себя берегу, Георгий Константинович, а Родину, простите за высокие слова.
— Верно, — кивнул я. — И все же без крайней нужды голову под пули не подставляйте. Считайте, что это приказ.
— Есть, товарищ командующий! — ответил он, отставляя котелок.
Мы закончили завтракать. Я расспросил его семье. Потом о том, в чем нуждается батарея. Сын вождя расслабился и разговор по душам все же состоялся. Потом я посмотрел на часы, поднялся. Комбат тоже вскочил.
— Благодарю за угощение, товарищ старший лейтенант, — сказал я. — Желаю успеха. При случае, сообщу товарищу Сталину, что доволен вами.
— Спасибо, товарищ командующий, — тихо ответил Джугашвили.
— Не надо, не провожайте меня, вам и так скоро выдвигаться.
Я вышел из блиндажа и направился к машине. Грибник зашагал следом. Покинув «хозяйство ст. л. Джугашвили», мы углубились в чащу. Майор госбезопасности рассказал мне о своих наблюдениях. Главным образом о том, что боевое охранение 6-й батареи налажено.
— Я и не сомневался, — сказал я. — Джугашвили командир грамотный. Отец и впрямь может гордиться им.
— Хороший мужик, — согласился Грибник.
— Да, — ответил я. — Жаль будет, если погибнет… Россию, Украину и Прибалтику мы уже почти освободили, а вот Европа, считай, еще вся впереди.
— Как вы думаете, Георгий Константинович, — спросил начальник особого оперативного отдела, — где мы остановимся?
— Наша страна как называется? Союз Советских Социалистических Республик, — произнес я. — А где сказано, сколько именно республик должно в него входить?
Берлин, Рейхсканцелярия. 2 октября 1941 года.
Рейхсканцелярия гудела, как встревоженный улей. Адъютанты сновали по коридорам бункера, стараясь не попадаться на глаза начальству. Офицеры связи, побледневшие, передавали друг другу листки с донесениями.
Где-то глубоко под землей, в комнате для оперативных совещаний, за тяжелой дубовой дверью, слышались приглушенные крики. Только часовые из Имперской службы безопасности умудрялись сохранять спокойствие.
Гитлер нависал над столом, на котором была разложена карта Восточного фронта. Кожа его лица, бледного и осунувшегося, подергивалось мелкой рябью. Указательным пальцем он водил по линии фронта, проседающей под давлением русских дивизий.
— Что происходит? — спросил фюрер осипшим голосом. — Почему никто не остановит русские танки⁈
Начальник штаба верховного главнокомандования вермахта фельдмаршал Кейтель переступил с ноги на ногу. Он не знал с чего начать, понимая, что любой ответ будет воспринят рейхсканцлером, как неверный.
— Мой фюрер, — начал фельдмаршал осторожно, — 4-я танковая группа Рейнхардта понесла тяжелые потери в Прибалтике. Русские прорвали оборону на стыке 16-й и 18-й армий. Фон Лееб докладывает, что вынужден отводить войска к границам Восточной Пруссии.
— Фон Лееб! — вспылил Гитлер. — Этот старый пердун всегда был пораженцем! Я сниму его! Немедленно! Пусть командование группой армий «Север» примет… Кто там есть у вас из толковых офицеров⁈
— Командующий 18-й армией генерал-полковник Кюхлер, мой фюрер, — подсказал начальник штаба оперативного руководства Верховного командования вермахта генерал-полковник Йодль. — Правда, он с трудом удерживает Ригу…
— Но ведь удерживает! — воодушевился фюрер. — Рига ведь не пала, да⁈
— Не пала, мой фюрер, однако сводки не всегда поспевают за ходом событий, — рискнул заметить Йодль. — Связь с некоторыми дивизиями потеряна.
Фюрер резко повернулся и уставился на начальника оперативного штаба выпученными воспаленными и почти безумными глазами. Генерал-полковник ощутил горячее желание оказаться сейчас где угодно, только не в ставке.
— Потеряна? — осведомился рейхсканцлер. — Или командиры просто бегут, бросив свои части? Как в сороковом под Седаном?.. Я требую расстреливать каждого, кто оставляет позиции без письменного приказа!
В дверь тихо постучали. Один из невозмутимых личных телохранителей фюрера отворил ее. Вошел адъютант, протянул Кейтелю листок. Фельдмаршал пробежал содержимое глазами и побледнел еще больше.
Западный фронт. 2 октября 1941 года.
На аэродроме под Бялой-Подляской нас уже ждал «Ли-2» — тот самый, переоборудованный под летучий штаб. Я поднялся по трапу, прошел в салон. Трофимов примостился неподалеку, Маландин сел напротив меня, разложив карты.
— Взлетаем, — приказал я капитану Терентьеву, командиру экипажа штабного самолета.
Взвыли винты, до этого момента вращающиеся вхолостую. Самолет оторвался от земли, набирая высоту. Внизу проплывал изрядно разрушенный польский город, раскинувшийся по берегам реки Кшна.
— Свяжите меня с Поповым, — приказал я начсвязи.
Помимо обязанностей командующего Западным фронтом, на мне было стратегическое командование всей операций по освобождению советской территории. Через несколько минут в наушниках затрещало.
— Командующий Северо-Западным фронтом на связи, — послышался голос генерал-лейтенанта Попова.
— Здравствуйте, Маркиан Михайлович! Как обстановка?
— Здравствуйте, Георгий Константинович, — ответил тот, — войска фронта прорвали оборону противника на всю глубину. 42-я армия Федюнинского освободила Пярну и Тарту. Соединения 8-й армии штурмуют Ригу.
— Нарва?
— Освобождена. Немцы отходят к Таллину, но наши части уже перерезали шоссе Таллин — Нарва. Боюсь, фрицы попытаются эвакуироваться морем.
— Не давайте им уйти, — сказал я. — Авиация Копца получила координаты аэродромов в Восточной Пруссии, но вам пока нужна поддержка с воздуха над Рижским заливом. Свяжитесь с Кузнецовым, пусть флот поможет. Корабли КБФ не должны выпустить ни одного транспорта с немецкими солдатами.
— Понял вас, Георгий Константинович. Еще новость. Утром наши войска вошли в Юрмалу. Вернее, то, что от нее осталось после бомбежек.
— Наши потери?
— Немалые. Немцы обороняли порт ожесточенно. И все-таки этот курорт наш.
Я помолчал, глядя в иллюминатор. Там, внизу, проплывали леса и озера Польши или, как называли ее немцы, Генерал-губернаторства. Край, который немцы надеялись превратить в сопредельную территорию рейхскомиссариата «Остланд». Не вышло, как и с другими временно оккупированными территориями СССР.
— Маркиан Михайлович, — снова заговорил я, — после взятия Таллина выдвигайте войска к границе с Восточной Пруссией, а именно к Мемелю. И держите постоянную связь с Василевским. Он координирует снабжение.
— Есть, товарищ командующий.
— Докладывайте каждые четыре часа.
— Слушаюсь.
Связь прервалась. Я знаком попросил вызвать штаб 8-й армии.
— Товарищ генерал-майор Любовцев? — спросил я, услышав знакомый голос.
— Слушаю, товарищ генерал армии.
— Как Рига? — спросил я.
— Кюхлер огрызается, — ответил командарм. — Приказал взорвать мосты через Западную Двину. Город частично горит. Местное население оказывает всяческое содействие, у них, видать, свои счеты с фашистами.
— Пленных много?
— До двух тысяч. Остальные отходят в сторону Лиепаи, но мы их утюжим авиацией.
— Хорошо. Главное, не дайте врагу организовать оборону западнее Риги. Вам нужно как можно быстрее выйти к направлению на Тукумс и перерезать железную дорогу на Мемель.
— Понял вас, товарищ командующий.
Я отключился, закурил. Трофимов пододвинул пепельницу.
— Северо-Западный фронт работает как часы, — заметил он.
— Пока да, — ответил я. — Вот только Балтийское море — это не только наши берега. Немцы могут перебросить подкрепления из Германии. Ваши люди должны быть в курсе всех передвижений в портах Пиллау и Данцига.
— Есть контакты в Восточной Пруссии, — кивнул майор. — Ждем информацию.
Берлин, Рейхсканцелярия. 2 октября 1941 года.
— Мой фюрер, — голос фельдмаршала сел, — донесение из штаба группы армий «Центр». Фон Бок докладывает, что русские не просто прорвали оборону южнее Бреста, но танковые соединения Жукова уже захватили городок Бяла-Подляска. Есть угроза охвата Варшавы с юга.
— Жуков! — Гитлер выплюнул это имя, словно проклятие. — Этот выскочка! Почему его до сих пор не убили?
Он обвел присутствующих бешеным взглядом. Кейтель молчал, Йодль смотрел в пол. Геринг, грузно сидевший в кресле, откровенно клевал носом. Гиммлер прятал глаза за слепыми в свете ламп стеклами пенсне.
— Где Канарис? — вдруг спросил фюрер. — Я хочу услышать, что говорят его хваленые абверовцы. Пусть явится немедленно!
— Адмирал Канарис сейчас находится в штабе 16-й армии, мой фюрер, — ответил Кейтель. — Он проводил инспекцию… Однако я распоряжусь, чтобы он срочно вылетел в ставку.
— Инспекцию! — Гитлер саркастически усмехнулся. — Он инспектирует, а русские наступают. Хорошая работа, нечего сказать!
Фюрер снова подошел к карте. Его палец уткнулся в Прибалтику.
— Здесь русские вышли к границе… Здесь — тоже. — Палец переместился на Польшу. — А здесь, на Украине, прорвали фронт. У меня больше нет резервов. Где воздушные армии, которые должны были базироваться во Франции? Почему их нет на Востоке?
— Мой фюрер, — подал голос Геринг, очнувшись, — мы не можем оголить Западный фронт. Американцы объявили нам войну. Их дивизии уже грузятся в транспорты…
— Американцы! — взорвался Гитлер. — Вечно вы мне тычете американцами! Если бы не ваши проклятые люфтваффе, которые не смогли уничтожить русскую авиацию на земле в начале войны, мы бы не остались сейчас у разбитого корыта!
Геринг побагровел, открыл рот, но ничего не сказал. Фюрер не терпел возражений.
— Я приказываю, — заговорил рейхсканцлер, расхаживая по комнате, — создать новую 12-ю армию из резервов, находящихся в Германии. Перебросить ее под Варшаву. Фон Бок должен держаться любой ценой! Из Восточной Пруссии нанести контрудар по наступающей группировке Жукова с севера. Для этого использовать дивизии, которые еще остались в Мемеле и Кенигсберге.
— И все же, мой фюрер, — осмелился возразить Йодль, — эти дивизии и так едва сдерживают натиск русских на кенигсбергском направлении. Если их снять…
— Я сказал — контрудар! — заорал фюрер. — Я не желаю слышать пораженческих настроений! Мы остановим русских! Мы отбросим их за Буг! А затем — начнем новое наступление на Москву!
В бункере повисла тишина. Присутствующие прекрасно понимали, что о новом наступлении на Москву не может быть и речи. Вот только никто не решался сказать об этом прямо в лицо фюреру.
В дверь снова постучали. Вошел офицер связи, что-то шепнул Кейтелю. Фельдмаршал выслушал, кивнул и повернулся к Гитлеру.
— Мой фюрер, — сказал он, — донесение из штаба флота. Английские торпедоносцы атаковали конвой у берегов Норвегии. Транспорт с горными егерями потоплен. Операция по переброске войск из Норвегии срывается.
Гитлер схватился за голову.
— Все против меня! — простонал он. — Природа, союзники, даже английские торпеды! Но я не сдамся! Я доведу эту войну до победного конца! — Он сел в кресло, схватил со стола таблетки, запил водой. Руки его тряслись. — Оставьте меня, — сказал он тихо. — Все. Оставьте меня одного.
Присутствующие начали поспешно покидать комнату. Кейтель задержался у двери.
— Мой фюрер, — сказал он, — что передать фон Боку и фон Леебу?
— Передайте, — не поднимая головы, ответил тот, — что я жду от них победы. Или смерти. Третьего не дано.
Кейтель вышел, плотно закрыв дверь.
Борт штабного самолета. 2 октября 1941 года.
Самолет продолжал полет. Я смотрел на карту, разложенную на столе, и мысленно проигрывал варианты развития событий. Прибалтика освобождалась даже быстрее, чем мы планировали, но это означало, что сопротивление немцев станет лишь ожесточеннее.
— Товарищ командующий, — подал голос связист, — вас просят к аппарату из Москвы.
Это было не удивительно. Благодаря линии радиорелейных вышек, стало возможным поддерживать связь со Ставкой Верховного главнокомандования и с Генеральным штабом. Я взял трубку. В наушниках раздался спокойный, чуть усталый голос.
— Товарищ Жуков, это Василевский. Есть разговор.
— Слушаю, Александр Михайлович.
— Только что получил донесение. Американцы начали переброску своих войск в Великобританию. По нашим данным, к концу года они могут высадиться и во Франции.
— Рузвельт решил не тянуть волынку, — сказал я. — Хочет успеть к разделу пирога.
— Вероятно. Товарищ Сталин поручил мне передать вам следующее. Необходимо ускорить наступление на варшавском направлении. Не исключено, что немцы отведут часть войска с Восточного фронта и перебросят дивизии на Запад.
— Понял вас, Александр Михайлович. Передайте товарищу Сталину, что Варшава будет взята до конца октября.
— Успеете, Георгий Константинович.
— Успеем.
Я положил трубку и повернулся к Маландину, который теперь находился со мною на борту, вместе с частью сотрудников штаба.
— Герман Капитонович, американцы начали переброску войск на Британские острова. В связи с чем нам приказано ускорить наступление на Варшаву.
— Куда уж быстрее, — вздохнул он.
— Тем не менее, передайте всем армиям Западного фронта приказ увеличить темп наступления. Никаких остановок. Никаких передышек. Враг слабеет, нам нельзя нам дать ему опомниться.
— Есть, товарищ командующий.
Я откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Война только начинала набирать обороты. И то, что мы делали сейчас, должно было решить судьбу не только фронта, но и всей Европы. Я открыл глаза и снова уставился на карту.
— Курс, товарищ командующий? — уточнил командир экипажа.
— Прежний. На запад, — ответил я. — Покажем Гитлеру, где его место.
Самолет развернулся. Под крылом проплывали леса польской земли, красноармейцы и командиры клали свои жизни, что освободить ее. И надо было сделать так, что фашизм никогда больше не приходил ни сюда, ни отсюда.
— Через два часа будем в расположении 16-й армии, товарищ командующий, — доложил Терентьев.
И в этом момент штабной самолет стал стремительно заваливаться на правое крыло.
— Терентьев! — крикнул я. — Что там у тебя, черт побери, творится?
— Мессеры, товарищ командующий, — крикнул он.
Я выглянул в иллюминатор, но ничего не разглядел. «Ли-2» совершил маневр уклонения и снова выпрямился. Сквозь гул движков, стал слышен характерный треск, это истребители сопровождения открыли огонь по нападающим немецким самолетам.
Капитан Терентьев, видимо, выкрутил верньер бортового радиоприемника на полную мощность и кабину, потому что сквозь треск и вой ее заполнил молодой голос командира эскадрильи «Миг-3», которого я не слышал с 1940-го года.