— Вчера конгресс США объявил войну гитлеровской Германии.

Несколько долгих мгновений я молчал. Выходит, даже без Перл-Харбора американцы все-таки решились принять участие в войне. Это означало, что довольно скоро американские дивизии могут высадиться в Европе.

— Когда это случилось, Александр Михайлович? — спросил я.

— Двадцать девятого сентября, — ответил Василевский. — Вечером, в пятнадцать часов по вашингтонскому времени, Рузвельт выступил перед конгрессом. Заявил, что Германия, потопив эсминец «Рубен Джеймс» и несколько торговых судов, фактически уже ведет войну против Соединенных Штатов. Так не пора ли ответить ей тем же? Конгресс его поддержал.

— Есть реакция из Японии?

— Новый премьер Катаяма пока молчит, но должно быть, Токио не готов к войне не только с нами, но и с США. Да и зачем им в нее ввязываться?..

Василевский был прав, новое правительство Страны Восходящего солнца, при поддержке императора, взяло курс на демилитаризацию страны. Нападать сейчас на США, означало бы сворачивание на старые рельсы.

— Что говорит по этому поводу товарищ Сталин? — спросил я.

— Он желал бы видеть вас в Москве. Через два дня будет совещание по этому поводу.

— Товарищ Василевский, — твердо сказал я, — завтра первого октября, как и планировалось, войска Западного фронта переходят в наступление. Я не могу оставить командование в такой момент. Передайте товарищу Сталину, что я готов доложить обстановку по ВЧ-связи в любое удобное для него время. А в Москву прилечу, когда операция начнется и пойдет по плану.

На том конце провода повисла пауза. Василевский, видимо, советовался с кем-то, кто был рядом. Я слышал отдаленные голоса, но кому именно они принадлежали, разобрать не мог, потом заместитель Шапошникова ответил:

— Хорошо, Георгий Константинович. Я доложу Иосифу Виссарионовичу. Ждите звонка.

— Хорошо, Александр Михайлович.

Я положил трубку и подошел к карте, где были уже обозначены направления ударов. Чтобы там ни творилось в мире, наступление, назначенное на завтра, переносить нельзя. Громадная военная машина фронта уже приведена в движение.

Немцы, узнав о вступлении США в войну, могут перегруппироваться, или наоборот — запаниковать. Насколько это отразится на размещении их основных сил в Восточной Европе, сейчас сказать трудно.

— Трофимов, вызови товарища Грибника.

Ординарец откозырял и вышел. Через пять минут начальник особого оперативного отдела вошел в мой кабинет. Как всегда, он был максимально собран и сосредоточен на поставленных ранее задачах.

— Только что из Москвы сообщили, — сказал я. — США объявили войну Германии.

Грибник молчал, переваривая информацию. По непроницаемому выражению его лица трудно было понять, является для него, начальника моей разведки и контрразведки, это известие новостью? Потом он спросил:

— Это что-то меняет в наших планах, Георгий Константинович?

— На завтрашнее наступление — нет, — отрезал я. — А вот в долгосрочной перспективе — безусловно. Американцы не простят нам, если мы возьмем Берлин без них, но и мы не собираемся с ними делиться победой. Они это понимают, а значит будут спешить. Ваша задача — в ближайшие часы получить через Остера подтверждение от Канариса, не планирует ли немецкое командование начать переброску войск с восточного направления на западное, в связи с объявлением американцами войны?

— Вас понял, товарищ командующий.

— И передайте оберсту лично, что мы надеемся, что адмирал Канарис проявит себя в ближайшие дни. Его данные нам уже помогли. Пусть продолжает в том же духе.

Майор государственной безопасности вышел. Я понимал, что вряд ли Гитлер настолько испугается решения парализованного старика, сидящего в инвалидном кресле, что сразу же оголит восточный фронт, но… Мои мысли прервал телефон ВЧ. Я снял трубку.

— Здравствуйте, товарищ Жуков, — услышал я в трубке спокойный голос вождя. — Василевский доложил мне о вашем решении. Одобряю. Командующий должен быть на фронте в час наступления. Давайте так, я вам доложу политическую обстановку, а вы мне — фронтовую.

— Здравствуйте, товарищ Верховный главнокомандующий. Я готов.

— Мы всецело поддерживаем решение господина Рузвельта о начале боевых действий против гитлеровской Германии… — Сталин помолчал, было слышно, что он затягивается трубкой, — так что пусть воюют. Следует только помнить, товарищ Жуков, что придут они в Европу не как наши союзники, а как соперники. Наша задача — взять Берлин раньше их. Вы поняли меня?

— Вас понял, товарищ Сталин, — откликнулся я. — Докладываю, войска Западного фронта готовы к переходу государственной границы.

— Хорошо. Полагаю, что успех наступления станет лучшим подтверждением нашей решимости отстаивать свои интересы. Действуйте, Георгий Константинович.

Трубка замолчала. Я положил ее на рычаг и глянул на часы. До рассвета оставалось четырнадцать часов. Пора было и мне выдвигаться поближе к линии фронта. Благо теперь нет нужды болтаться по расквашенным осенней распутицей проселкам.

— Трофимов!

— Я здесь, товарищ командующий.

— Собираемся. Едем на аэродром.

— Есть, собираться на аэродром.

Шестая батарея 14-го гаубичного полка, в ночь с 30 сентября на 1 октября 1941 года.

Поздняя ночь застала старшего лейтенанта Якова Иосифовича Джугашвили в расположении шестой батареи 14-го гаубичного артиллерийского полка, которой он командовал с довоенного времени.

Холодный осенний туман стелился над Бугом, наплывая на берега, равно скрывая как немецкие замаскированные позиции, которые советские войска готовились штурмовать, так и огневые точки, задействованных в наступлении, дивизий и полков РККА.

Перед рассветом комбат Джугашвили начал обычный обход своего подразделения. Он прошелся по окопам, проверяя маскировку гаубиц, состояние стволов, количество приготовленных к артобстрелу боеприпасов.

Бывалый артиллерист, своим спокойствием он вносил уверенность в души красноармейцев. Многие из них, особенно, новобранцы, с любопытством косились на своего командира. Еще бы! Ведь не всякий день увидишь сына самого вождя.

Тем более, такого, который служит наравне со всеми, спит в обычном блиндаже, ест с подчиненными из одного котла. Молодые бойцы знали, что старослужащие отзываются о командире батареи с уважением. В его повадках не было ни следа чванства.

Несмотря на внешнее хладнокровие, в душе старшего сына самого Сталина царило тревожное ожидание. Нет, он не боялся смерти, во всяком случае, не более, чем любой другой военнослужащий на передке. По настоящему он страшился лишь одного — подвести отца.

Мысли поневоле уносили Яков Иосифовича на несколько месяцев назад, когда он оканчивал Артиллерийскую академию. Не смотря на тяготы учебы, там, наконец, он мог быть самим собой — младшим командиром Красной Армии, а не сыном вождя народов.

Аттестация была блестящей, и в мае 1941 года старший лейтенант Яков Иосифович Джугашвили получил назначение командиром батареи в 14-й гаубичный артиллерийский полк 14-й танковой дивизии.

Отец не помогал, но и не мешал. Иногда Яков Иосифовичу казалось, что Сталин рад его уходу в армию — там сын меньше рисковал попасть в какую-нибудь нелепую историю, которых на гражданке случалось предостаточно.

Когда 27 июня 1941 года батарея Джугашвили в составе полка вступила в боевые действия, Яков Иосифович уже знал, что назад дороги нет. Война — это тебе не маневры, не учения, тем более не решение тактических задач в классах.

Боевое крещение старший лейтенант Джугашвили принял 7 июля у реки Черногостницы под Сенно. Иванов день выдался жарким. Немецкие танки рвались вперед, к Витебску, смяв боевое охранение, но 6-я батарея стояла насмерть.

Немцы шли в атаку за атакой. Танки, бронетранспортеры, пехота накатывали волнами. Артиллеристы 6-й батареи, под командованием Яков Иосифовича Джугашвили работали на пределе человеческих возможностей.

Орудийная номера подносили снаряды, хотя те, раскаленные зноем, обжигали ладони, открывали затвор, заряжали. Наводчики ловили в перекрестия прицелов силуэты вражеских машин, связные перебегали под пулями, передавая приказы.

Сам Яков Иосифович находился на своем НП, корректировал огонь, дымя папиросой, которая, казалось, не гасла ни на секунду. Его стойкость и умение управлять батареей в тех нечеловеческих условиях поражали даже видавших виды бойцов.

За тот бой комбат был представлен к ордену Красного Знамени. И очень гордился этой наградой, потому что получил ее не за фамилию. Впрочем, он всегда старался избегать каких-либо привилегий и почестей, не заслуженных им лично.

Вернувшись в расположение своего НП, Джугашвили сел позавтракать. Ординарец вскрыл для него банку тушенки, нарезал хлеба и поставил кружку с горячим чаем, который оказался так кстати в это сырое, промозглое утро.

Поев, Яков Иосифович коротко переговорил по полевому телефону с начштаба полка. Тот передал ему свежие разведданные и приказ силами батареи подавить огневые точки 87-й пехотной дивизии вермахта, которая оборонялась на подступах к городу Бяла-Подляска.

Часть, переброшенная из Франции, теперь окопалась в пригородах приграничного польского городка и готовилась стоять до последнего. Таков был приказ фюрера, куда ж без него. Однако советские танки и артиллерия должны были смести эту оборону.

Мысленно Джугашвили перебрал все, что знал об этой вражеской дивизии. Она была крепким орешком, но после артподготовки, которую должны провести соседи, и удара танков Воротникова, его батарее предстояло добить уцелевшие узлы сопротивления.

Все это он прокручивал в голове молча. На войне Яков Иосифович стал еще более замкнутым и сосредоточенным. Дома, в кругу семьи, он мог быть мягким и даже ласковым, но здесь, на фронте, важны были другие качества.

Начало наступления. 1 октября 1941 года.

Ночь с 30 сентября на 1 октября 1941 года выдалась на редкость темной. Ни луны, ни звезд видно не было. Сплошная низкая облачность накрыла Белоруссию, словно сама природа решила укрыть от врага нашу подготовку к решающему броску.

Я сидел в кабине Ли-2, пристегнутый к откидному креслу у самого иллюминатора. В салоне, переоборудованном под летучий штаб, находились Грибник, Трофимов, двое связистов и оперативный дежурный с картами.

Машина шла на высоте двух тысяч метров, подальше от глаз вражеских лазутчиков. Экипаж, возглавляемый пожилым капитаном, на счету которого были десятки боевых вылетов, вел самолет уверенно, без лишней тряски.

— До Бреста двадцать минут, товарищ командующий, — доложил он по внутренней связи.

Я кивнул, хотя меня никто не видел, и снова уставился в темноту за бортом. Мысли возвращались к предстоящему удару. Главный удар Западного фронта должен был наноситься не на Варшаву, как ждали немцы, а южнее — в направлении городка Бяла-Подляска.

Там, по данным Канариса, которые мы уже проверили через свои агентурные источники, оборонялись второстепенные части, а основные резервы стояли западнее Варшавы и у крепости Модлин.

Начальник особого оперативного отдела, сидевший напротив, что-то писал в блокноте при свете тусклой лампочки. Ручка в его пальцах не дрогнула, даже когда самолет слегка тряхнуло. Он лишь посмотрел на наручные часы.

— Через три часа артподготовка, товарищ командующий, — напомнил он.

— Знаю, — ответил я и спросил у сержанта, который поддерживал связь с самолетом, отвечающим за поддержку радиоканала с войсками. — Есть связь с армиями?

— Есть, товарищ командующий, — откликнулся тот. — Шестнадцатый, тринадцатый и четвертый подтвердили полную боевую готовность. — Сержант умолк, прислушиваясь к писку в наушниках. — Девятнадцатый и двадцать второй — тоже.

— А третий и десятый?

— Подошли вторым эшелоном. Ждут сигнала.

Я закурил, выпустив дым в импровизированную пепельницу — консервную банку, привинченную к подлокотнику. Трофимов, сидевший у входа в кабину пилотов, дремал, прислонившись к переборке. Старый служака умел спать урывками, при любом шуме и тряске.

— Товарищ командующий, — подал голос связист, поднимая наушники. — Штаб шестнадцатого запрашивает подтверждение времени начала атаки.

— Передайте. Остается без изменений. Пять тридцать.

— Есть.

Самолет снова тряхнуло, но уже сильнее — попали в зону болтанки. За бортом зашумел дождь, забарабанил по дюралевой обшивке. Я выглянул в иллюминатор — внизу, сквозь редкие просветы в облаках, мелькнули огни.

Это была прифронтовая полоса. Там, в темноте, десятки тысяч бойцов уже заканчивали последние приготовления. Кто-то писал письма домой, кто-то проверял амуницию, кто-то молился. Хотя партия этого не одобряла, но на фронте свои законы.

— Товарищ командующий, — снова подал голос летчик, — через пять минут снижаемся. Брестская площадка принимает нас.

Под крылом замелькали огни посадочных костров. Пилот заложил круг, выпустил шасси. Самолет коснулся бетонки, пробежал, взвыл моторами напоследок и замер. Когда дверь открыли, в салон ворвался сырой, холодный воздух, пахнущий гарью и дождем.

На аэродроме нас встретил начальник штаба фронта Маландин, которого я отправил в Брест накануне, чтобы он мог лично координировать действия ударной группировки. Его шинель блестела от дождя, но сам он был сух и подтянут, как всегда.

— Докладываю, товарищ командующий. Части сосредоточены. Артиллерия на позициях. Связь со всеми армиями устойчивая.

— Хорошо, — сказал я, спрыгивая на мокрый бетон. — Едем в штаб.

Штаб размещался в подвалах Брестского укрепрайона — там, где еще в июне держала оборону горстка смельчаков, а теперь располагалось командование наступающей группировки. Мы спустились вниз, где горели тусклые лампы, пахло сырым кирпичом и махоркой.

Я подошел к карте, развешенной на стене. От Бреста до Бяла-Подляска — чуть больше пятидесяти километров. Если танки Фекленко и Кондрусева ударят с ходу, не давая немцам опомниться, то к исходу дня передовые части могут быть на подступах к городу.

Вряд ли немцы будут крепко держаться за него. Скорее всего, под угрозой окружения с последующим уничтожением предпочтут вывести гарнизон. И следовательно нам откроется прямая дорога на Люблин, и далее — на Варшаву с юга.

— Герман Капитонович, — обратился я к Маландину, — как ведут себя фрицы?

— Мехпатрули противника пытались прощупать нашу оборону у границы. Были отогнаны, но аккуратно, чтобы не выдать наши истинные возможности. Похоже, у них нет точных данных о наших силах.

— Это хорошо. — Я взглянул на часы. До начала артподготовки оставалось два часа сорок минут. — Товарищ Грибник, есть ли новости от Остера?

Майор госбезопасности, вошедший следом, покачал головой.

— Последнее сообщение получено два часа назад. Оберст подтверждает, что резервы, о которых адмирал сообщал ранее, не поменяли районы своей дислокации. Основные силы немецкой обороны по-прежнему остаются западнее Варшавы.

— Значит, не обманул Канарис, — сказал я. — Что ж, проверим его на деле.

В подвале было тихо. Только радисты переговаривались вполголоса, да изредка квакали полевые телефоны. Я сел на табурет, вынул портсигар. Закурил. Трофимов подал кружку горячего чая. Я отхлебнул, не чувствуя вкуса.

Сейчас я мог думать только о том, что успех наступления будет зависеть от первых часов боя. Если к полудню оборона немцев будет прорвана на всю глубину, то танковые соединения войдут в оперативный простор.

Если нет — фронт может стабилизироваться, и тогда придется грызть оборону зубами, неся лишние потери. Время тянулось медленно. Я то и дело поглядывал на часы, проверял связь с армиями, уточнял данные разведки.

— Пять тридцать, — сказал, наконец, начальник штаба.

Я кивнул. Пора.

— Соедините меня с командующим артиллерией.

Телефонист протянул трубку. Я взял, поднес к уху. Услышал ответ генерал-майора Чистякова.

— Говорит командующий, — сказал я. — Всем артиллерийским частям Западного фронта, огонь!

Земля вздрогнула. Даже в подвале было слышно, как тысячи стволов советской арты обрушили гнев своих расчетов на врага. Я вышел наверх, встал у входа, вглядываясь в предрассветную мглу. Западное небо полыхало огнем разрывов.

— Готовьте танки, — приказал я. — Через двадцать минут вводим мехкорпуса.

Шестая батарея 14-го гаубичного полка, 1 октября 1941 года.

Артподготовка началась ровно в 6:00 по московскому времени. Земля содрогнулась от тысяч разрывов. Джугашвили, стоя у своего любимого стереоскопического прицела, корректировал огонь.

Снаряды его гаубиц ложились точно в цель, накрывая немецкие ДЗОТы, блиндажи и скопления пехоты. Комбат чувствовал, что батарея действует, как единый механизм. Номера сбились с ног, подтаскивая снаряды, но работали четко, без суеты.

Через сорок минут артиллерия перенесла огонь в глубину обороны, а в бой пошли танки. Яков Иосифович, не отрываясь от прицела, видел, как тяжелые «КВ-1», «КВ-2» и стремительные «Т-34» врезались в немецкую оборону.

За ними пошли пехотинцы. В своих пятнистых куртках, бронежилетах и причудливых касках, они напоминали громадных жуков, хлынувших на немецкие позиции. Вскоре по рации передали, что стрелковые роты заняли пригороды.

— Всем расчетам, вести огонь по целям, указанным корректировщиками! — скомандовал Джугашвили.

Связные побежали по позициям, передавая приказы от комбата. Вскоре орудия заговорили с новой силой. Снаряды ложились там, где немецкие пулеметчики пытались остановить наступающие советские цепи.

Яков Иосифович не слышал криков раненых, не видел как стрелки сходятся с врагом в рукопашную, но чувствовал биение боя каждой клеткой тела. В эти мгновения он был не сыном великого отца, а артиллерийским командиром, воюющим за свою Родину.

К полудню пригороды Бялы-Подляски были очищены от противника. Батарея Джугашвили, поддерживая наступающие части, продвинулась вперед на несколько километров.

Не все прошло гладко. Два орудия были слегка повреждены, осколками при разрыве немецкой авиабомбы ранены шесть человек. Убитых — четверо. Яков Иосифович лично помогал выносить раненых из-под огня.

К вечеру 1 октября части Западного фронта полностью освободили польский город. Он был разрушен, горели дома, дым застилал небо. Танкисты Воротникова, прорвавшие оборону, уже выходили к шоссе на Люблин, а пехота зачищала последние очаги сопротивления.

Батарея Джугашвили получила приказ закрепиться на западных окраинах города и готовиться к дальнейшему маршу. У бойцов были минуты относительного затишья, чтобы поесть, попить, перевязать легкие раны.

Поздним вечером, когда позади остались бои за Бялы-Подляски, орудия были готовы к дальнейшей переброске на запад, а бойцы укладывались спать, к Якову Иосифовичу подошел связной из штаба. В руках он держал листок.

— Товарищ старший лейтенант, радиограмма на ваше имя.

Яков Иосифович взял бумагу. Текст был коротким: «Горжусь тобой, сынок. Ожидаю с победой Береги себя. Отец». Джугашвили прочитал раз, другой. Сложил листок, спрятал во внутренний карман гимнастерки.

Всю свою жизнь он был «сыном Сталина», человеком, чья жизнь не принадлежала ему самому, но на фронте, в дыму и гари, под грохот собственных гаубиц, он впервые почувствовал, что находится с отцом на равных.

И пусть отец был Верховным главнокомандующим, а он лишь командиром батареи, но они вместе со всеми командирами и бойцами Рабоче-Крестьянской Красной Армии приближали Победу. И в этой правде не было ничего невероятного.

— Товарищ старший лейтенант! — снова окликнули его.

Джугашвили обернулся.

— Вас вызывает командующий фронтом.