— А по душе, — добавил майор госбезопасности.

Заборовски кивнул, и перевел Мюллеру. Шеф Гестапо, теперь уже бывший, который успел вымыться и переодеться в чистое белье — простую белую рубаху и такие же кальсоны, непривычные, грубоватые, пахнувшие нафталином — остался неподвижен.

Его пиджак и брюки висели на вешалке у двери. Их Мюллер надеть не успел и потому казался сейчас старше возрастом и меньше ростом. С виду, обыкновенный жалкий мужичонка. Однако его, воспаленные глазки, по-прежнему, злобно сверлили собеседника.

— По поводу чего? — спросил Мюллер по-немецки.

Выслушав переводчика, майор государственной безопасности уселся напротив, положил кожаные перчатки на колени. Несколько долгих минут он, не мигая, смотрел на Мюллера, пока тот не начал обеспокоенно ерзать.

— Да о многом бы я хотел тебя спросить, фриц, — сказал он наконец. — Жаль приказ не позволяет… Моего брата, капитана госбезопасности Игоря Кривцова, твои палачи взяли в июне под Брестом. Он был военным разведчиком. Попал в окружение, был ранен, потерял сознание. Очнулся в подвале Гестапо.

Заборовски переводил слово в слово. Повернув голову к нему, бывший шеф Гестапо выслушивал поляка и мелко-мелко кивал, словно у него появился нервный тик. Видимо, начал понимать, для чего начальник русского конвоя пришел к нему в купе.

— Его пытали три недели, — продолжал Кривцов, не повышая голоса. — Потом расстреляли. Где похоронили, я не знаю.

Мюллер молчал. Только желваки играли на скулах. Этот чекист мог застрелить его даже рискуя попасть под трибунал. Кому тогда он, взятый в плен начальник тайной полиции Германской империи будет тогда жаловаться? Господу Богу?

— Не ссы, фриц, — усмехнулся майор госбезопасности. — Я не буду тебя убивать. Понимаю, что такая жалкая крыса, как-то, может помочь органам, но если тебя приговорят к расстрелу, я попрошу, чтобы мне разрешили сделать это лично.

— Это переводить? — спросил поляк.

Кривцов долго молчал, потом сказал нехотя:

— Не надо. Он и так все понял… Пусть спит спокойно, подонок.

Заборовски перевел. Мюллер поднял голову, взглянул на Кривцова. В его глазах не было злобы, а только страх, вперемешку с пониманием собственной судьбы. Он вскочил и торопливо забормотал. Майор госбезопасности вопросительно посмотрел на переводчика.

— Ваш брат был солдатом, — принялся переводить тот. — Он умер как солдат. А главная привилегия солдата — умереть за свою страну.

— Ишь ты, гнида, — Кривцов покачал головой. — Про солдат он вспомнил… А какого хрена ваши солдаты делали в моей стране?.. Переведи!

Поляк выполнил приказ, затем перевел ответ бывшего шефа Гестапо. Тот заговорил что-то про долг офицера, про то, что он только выполнял приказы, что не полиция и не армия определяют политику, но чекист лишь отмахнулся и вышел. Заборовски сказал уже от себя:

— Ваши люди издеваются над моими соотечественниками уже три года, пан полицай. И вам придется ответить и за это.

С этими словами он тоже вышел. Мюллер остался один, не считая вернувшегося конвоира. Долго сидел неподвижно, глядя в темное окно. Потом лег, повернулся лицом к стене и закрыл глаза.

Поезд шел на восток. Группенфюрер не был настолько глуп, чтобы не понимать, что отвечать придется. Правда, он надеялся, что успеет выскочить из-под обломков рухнувшего Рейха и спрятаться на аргентинской вилле, купленной на подставное лицо. Не вышло.

А майор государственной безопасности Кривцов сидел в своем купе, прихлебывая чай, уже успевший остыть. Пить его не хотелось. Сейчас бы коньяку, да нельзя. Учует начальство в Москве, несдобровать.

— Прости меня, брат, — тихо сказал он. — Я должен был выдавить этой суке глаза. Да нельзя…

Он вышел в коридор, опустил раму окна. Закурил. Октябрьский ледяной ветер подхватил дым. За окном проплывали черные леса, редкие огни полустанков. Поезд неумолимо приближался к Москве, увозя двух фашистов, которым предстояло держать ответ.

Штаб Западного фронта, командный пункт у деревни Пентек. 19 октября 1941 года.

Темная осенняя ночь еще не отпускала землю, когда я поднялся на наблюдательный пункт, оборудованный на высотке в полутора километрах от переднего края. Деревья стояли голые, черные, ветер гнал по полю прошлогоднюю листву.

Западный горизонт подсвечивался разрывами. Это у Лодзи работала наша дальнобойная артиллерия. Судя по ответным вспышкам, немецкий гарнизон огрызался. Вряд ли его командир надеялся остановить стальной вал Западного фронта, разве что притормозить слегка.

— Ну что там у нас, Герман Капитонович? — спросил я.

— 16-я армия Лукина и 4-я армия Коробкова вышли на исходные позиции, — принялся докладывать начштаба. — 61-я армия Кузнецова, как вы и приказывали, остается во втором эшелоне, на правом фланге наступления. 47-я армия Рокоссовского, соответственно, на левом. Усиленные дополнительными дивизиями, мехкорпуса Фекленко и Кондрусева сосредоточены у шоссе на Познань, ждут сигнала к вводу в прорыв.

— Авиация?

— По плану, штурмовики отработают по переднему краю. Бомбардировщики отбомбятся в глубине обороны противника, истребители будут прикрывать обе волны.

Я кивнул, поднес к глазам бинокль. Очередная немецкая крепость готовилась к нашему штурму. Накануне, благодаря польским товарищам, удалось выявить, где немцы в Лодзи держат горючее и боеприпасы. Вечерком летчики Копца уже обработали эти цели.

Судя по грохоту, который стоял всю ночь, и темным столбам дыма, что были видны в отсветах пожара, наши соколы не промахнулись. Подвоз противнику новых боеприпасов и топлива был невозможен, мы отрезали все пути. Теперь осталось сломить само сопротивление.

— Сигнал, — сказал я.

Зеленая ракета взмыла в предрассветное небо. Началась артподготовка. И первыми вступили в бой «Катюши». Одновременно авиация начала бомбардировку обороны врага на всем ее протяжении, но это была пока пристрелка.

В пять сорок пять перенесла огонь в глубину немецких укреплений и артиллерия. Вперед пошли танки. На самом острие шел батальон тяжелых «КВ-2», под командованием бывшего моего адъютанта, майора бронетанковых войск Михаила Воротникова.

За ним еще десятки батальонов, сотни тяжелых «КВ», средних «Т-34», даже легких «БТ», все еще не утративших своего значения. Они шли на Лодзь с трех сторон, с северной, восточной, южной. Десант на броне, автоматчики цепью, саперы с миноискателями.

— Первая линия прорвана, — доложил Маландин через полчаса. — Наши закрепляются на подступах к городу. Немцы отходят ко второй линии.

— Вводите вторые эшелоны.

61-я армия Кузнецова, состоявшая в основном из молодого пополнения, пошла в обход с севера. 47-я армия Рокоссовского — с юга. Лодзь оказывалась в полукольце. В восемь ноль ноль в дело вступили тяжелые бомбардировщики «Пе-2».

Пятьдесят машин, за которыми налетели «Илы». Бомбы падали на кварталы, где немцы закрепились в каменных домах. Не помогло, потому что бомбы и ракеты обрушивали их, вместе с засевшими снайперами и пулеметчиками.

— Товарищ командующий, — снова принялся докладывать Маландин. — Лукин доложил, что пехота ворвалась на восточную окраину города. Завязались уличные бои. Немцы отстреливаются из подвалов и чердаков.

— Пусть не лезут в лоб. Охватывать, блокировать, выкуривать гранатами. Саперов вперед — минировать завалы, взрывать опорные пункты.

К двенадцати я перебрался на новый НП, ближе к городу. Отсюда Лодзь была видна как на ладони. Улицы заволокли дым и пыль от разрывов. Иногда виднелись фигурки солдат, перебегающих улицы.

Наши были одеты в специальные маскировочные, под цвет городских руин, комбинезоны. Немцы красовались в своих фельдграу. Однако в бинокль, порой, трудно было различить, где свои, где чужие, разве что, по направлению движения.

— Где комкор Фекленко? — спросил я у Маландина.

— В пятнадцати километрах западнее города. Перерезал шоссе на Познань. Немецкие колонны, пытавшиеся вырваться из Лодзи, уничтожены.

— Хорошо.

Я закурил, наблюдая, как наша пехота зачищает очередной квартал. Дом за домом, улица за улицей. Не быстро, но неуклонно. Видно было, что немцы отчаянно сопротивляются. Судя по сообщениям разведки, используют и местных фольксдойче. Не помогает.

В пятнадцать часов поступило донесение от Рокоссовского о том, что южная окраина Лодзи очищена от противника. Молодец, Константин Константинович, как всегда, действовал грамотно. На рожон лез, обходил узлы сопротивления, вынуждал немцев отступать.

— Передайте Рокоссовскому мою благодарность. Пусть заканчивает. Жду на западном берегу Варты.

— Есть, товарищ командующий.

К восемнадцати часам город был уже нашим. Кое-где еще стреляли, но уже было понятно, что основные силы вермахта здесь либо уничтожены, либо отступили за Варту. Лодзь, второй по величине город Польши, освобожден. Я покинул НП, сел в машину.

— В город, — приказал Трофимову.

— Есть, товарищ командующий.

В сопровождении «Доджа» с охраной, мой «ГАЗ-61» проехал по разбитым улицам, мимо сожженных домов, брошенной техники и редких мирных жителей. Жители Лодзи постепенно выбирались из подвалов, те, кто мог. Остальных придется выкапывать.

Штаб 16-й армии разместился в здании бывшего воеводства, уцелевшем после бомбежек. По крайней мере, наши целенаправленно по нему не били. Лукин встретил меня на крыльце. Выглядел он устало. На щеках синела щетина, но был явно доволен.

— Докладываю, товарищ командующий. Польский город Лодзь взят. Потери уточняются. Трофеи — большие. Приказал свозить на северную окраину.

— Хорошо, Михаил Федорович. Отдыхайте. Завтра выдвигаемся на Познань.

Москва, Кремль, кабинет Верховного главнокомандующего. 19 октября 1941 года.

Кабинет Сталина был полон, как никогда. За длинным столом, покрытым зеленым сукном, расположились члены Государственного Комитета Обороны, наркомы, члены Политбюро ЦК ВКП (б).

— Товарищи, — начал хозяина кабинета. — Сегодня мы обсудим два вопроса. Первый — о присвоении генералу армии Жукову звания Маршала Советского Союза.

В кабинете повисла тишина. Несколько человек переглянулись. Великая Отечественная война была в самом разгаре, и с самого ее начала, в Красной Армии это звание пока еще никому не присваивалось.

До этого момента звание Маршала Советского Союза получили лишь несколько выдающихся военачальников, среди которых были Тухачевский, Егоров, Блюхер и Кулик, впоследствии оказавшиеся врагами народа.

Присутствующие понимали, что сейчас возвращение к присвоению маршальского звания имело огромный политический и моральный смысл, но никто, кроме вождя, не рискнул бы выдвинуть такое предложение.

— Представление подготовлено, — продолжал генсек, указав на стопку бумаг, лежащих перед Молотовым. — Георгий Константинович возглавляет стратегическое наступление на Западном фронте. Войска под его командованием освободили Белоруссию, Прибалтику, Варшаву и Лодзь. Разгромлены лучшие дивизии вермахта.

— Товарищ Сталин, — подал голос Ворошилов. — Присвоение звания Маршала, безусловно, справедливо, но не рановато ли? Война еще не закончена.

— Война не закончена, — согласился Верховный главнокомандующий. — Поэтому награды вручаются вовремя. Чтобы другие командиры и генералы знали, что Родина ценит тех, кто дерется и побеждает. К тому же, маршальское звание следует восстановить в армии как таковое.

Он прошелся вдоль стола, внимательно глядя на присутствующих. В его взгляде читалась легкая ирония. Верховный знал, что многие здесь считают Жукова выскочкой, но помалкивают, понимая, что сам вождь пестует этого полководца для больших свершений.

— Жуков достоин, — согласился наркоминдел. — Освобождение Варшавы и Лодзи, выход к границам Германии — это важнейший стратегический успех нашей армии.

— Прошу учесть, — добавил Берия, поправляя пенсне. — Канарис, начальник абвера, и Мюллер, шеф гестапо, находятся в наших руках. Это прямое следствие операций, разработанных под руководством товарища Жукова. Таких трофеев не было за всю войну.

— А я предлагаю присвоить это звание нашему вождю и учителю товарищу Сталину! — вмешался Мехлис, которого Верховный давно отозвал с Западного фронта.

В кабинете повисло молчание. Не потому, что присутствующие не были согласны с армейским комиссаром 1-го ранга, а потому что вождь нахмурился. Выходит, это предложение не было заранее согласовано.

— Вот как раз товарищ Сталин может подождать до конца войны, — веско возразил генеральный секретарь. — Мехлис притих, а вождь тем временем подвел черту. — Итак, подводим итог. Присвоить Жукову, Георгию Константиновичу звание Маршала Советского Союза, а также — наградить Золотой Звездой Героя Советского Союза с вручением Ордена Ленина. Если больше возражений нет, переходим ко второму вопросу.

Второй вопрос, о введении новых знаков различия в Красной Армии, заставил участников совещания забыть о первом, потому что показался и вовсе не своевременным. Тимошенко, сидевший напротив вождя, так и вовсе нахмурился.

— Я говорю о погонах, — Сталин постучал пальцем по разложенным на столе эскизам, которые были подготовлены заранее. — Вопрос этот назрел давно. Еще в начале войны Главное интендантское управление подготовило образцы. Планы по введению погон были отложены из-за вторжения Гитлера. А вот теперь, думаю, пришла пора.

Шапошников, старый, болезненный на вид Маршал Советского Союза, несмотря на свое дореволюционное прошлое и не изжитые аристократические привычки, а может быть, благодаря им, пользовавшийся огромным авторитетом у вождя, согласно кивнул.

— Погоны укрепят дисциплину и повысят авторитет командного состава, Иосиф Виссарионович, — сказал он. — Это доказано ходом самой истории.

— Верно, товарищ Маршал, — подтвердил вождь.

— Вот только многие командиры еще помнят Гражданскую войну и до сих пор ненавидят «золотопогонников», царских офицеров, — осмелился возразить Ворошилов. — Для старой гвардии это может оказаться поводом для недовольства. Слишком много крови пролито в борьбе с теми, кто носил эти знаки различия. Некоторые могут воспринять это как отступление от революционных идеалов.

— И тем не менее, никакого отступления нет, — твердо ответил Сталин. — Красная Армия сокрушила врага под Минском, Ленинградом, Львовом, в Прибалтике, теперь вот под Варшавой и Лодзи. Мы победили там, где раньше терпели поражения. И я считаю, что мы имеем право установить в ней те знаки различия, которые считаем нужными. Погоны — это не просто элемент военной формы, это символ порядка. Армия должна выглядеть как армия. Это поднимет боевой дух.

— Не сочтут ли это признаком слабости? — усомнился Молотов. — Скажут, что мы пересмотрели «Дни Турбиных» во МХАТе… Немецкая пропаганда может истолковать введение погон как нашу попытку заручится поддержкой в рядах белой эмиграции.

— Пусть истолковывают, как хотят, — отмахнулся вождь. — Гитлер и Геббельс все равно переврут любые наши действия. А мы руководствуемся интересами дела. К тому же, слово «офицер» давно уже не ругательство. Пора возвращать ему достоинство.

Он встал, взял в руки один из эскизов. Присутствующие вытянули шеи, пытаясь разглядеть, что именно на нем изображено и, наверняка, уже мысленно примеряя новые погоны, первые в истории СССР.

— Вот образцы, — сказал Генеральный секретарь. — Полевые погоны защитного цвета, с просветами и звездочками. Повседневные, золотистые и серебристые. Генеральские — с двумя и одной звездой. Маршальские, украшенные большой звездой и гербом Союза ССР.

— А что со званиями? — спросил Шапошников. — Оставляем прежние? Младший и старший лейтенанты, капитан, майор, подполковник и полковник?

— Оставляем, — кивнул Сталин. — Они уже привычны. Только теперь все командный состав будет официально именоваться офицерским. От младшего лейтенанта до Маршала. Это слово должно быть восстановлено в своих правах.

— Когда планируется совершить переход, товарищ Сталин? — спросил Тимошенко.

— В течение зимы, — ответил вождь. — До февраля весь личный состав должен быть переведен на новые знаки различия. Пусть шьют новые мундиры и перешивает старые. К весне армия должна выглядеть обновленной.

— А как быть с теми частями, которые находятся на передовой? — спросил Ворошилов. — Им не до переодеваний.

— Для передовой — полевые погоны. Простые, без лишних украшений. Главное, чтобы система была единой. Работу нужно вести постепенно, без ущерба для боеспособности.

Берия, до этого молчавший, откашлялся.

— Товарищ Сталин, необходимо усилить политико-воспитательную работу. В красноармейской массе могут быть неправильные истолкования. Люди должны понять, что погоны — это не возврат к старому, а продолжение славных воинских традиций России, которые наша армия впитала и преумножила. Мы воюем не за абстрактные идеалы, а за свою землю, и честь мундира для нас — не пустой звук.

— Верно, — поддержал Верховный. — Товарищ Мехлис, подготовьте директиву. И не забудьте про историческую преемственность. Чтобы каждый боец знал, что Невский, Суворов, Кутузов — наши, русские, советские герои. И погоны — это не отступление от революционных завоеваний, это возвращение нашей собственной славы. Объявить по армии, что слово «офицер» отныне законно.

— Слушаюсь, — ответил Мехлис, записывая.

— А теперь, — Сталин вернулся к карте. — Обсудим дальнейшее наступление на Западном фронте. Жуков ждет подкреплений. Надо поддержать его. — Он провел пальцем по линии фронта, остановившись на Познани. — До Одера осталось триста километров. До Берлина — шестьсот. С такими темпами, как сейчас, они могут быть там уже к Новому году.

— А как же союзники? — спросил Молотов. — Рузвельт предлагает конференцию.

— Конференция — это политика, — Сталин усмехнулся. — А наступление — это война. Конференция не должна мешать наступлению. Мы должны взять Берлин раньше, чем англичане и американцы высадятся в Европе. Это — главное. А погоны помогут нам укрепить дисциплину на пути к этой цели. Родина должна видеть своих героев в достойном обличье. — Он затянулся трубкой и, глядя сквозь дым на карту, добавил: — Товарищ Жуков, как только получит правительственные Указы, пусть немедленно приступает.

Штаб Западного фронта, город Лодзь. 20 октября 1941 года.

Ночь прошла в напряженной работе. Мы перегруппировывали войска, подтягивали тылы, наводили переправы через Варту. Я не спал вторые сутки, но бодрость не покидала меня. Трофимов расстарался.

— Товарищ командующий, — Маландин вошел в кабинет, который мне отвели в здании бывшего магистрата. — Приказ из Москвы.

Я поднял голову. Начальник штаба протянул запечатанный пакет. Телеграмма из Москвы. Похоже, какие-то важные известия. Вскрыл. Это и впрямь оказались были телеграфные копии правительственных указов.

'ПРЕЗИДИУМ ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СССР

УКАЗ от 19 октября 1941 года

О присвоении генералу армии Жукову Г. К. военного звания Маршала Советского Союза

Генералу армии Жукову Георгию Константиновичу присвоить военное звание Маршала Советского Союза.

Председатель Президиума Верховного Совета СССР

М. КАЛИНИН

Секретарь Президиума Верховного Совета СССР

А. ГОРКИН'.

Второй гласил:

'ПРЕЗИДИУМ ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СССР

УКАЗ от 19 октября 1941 года

О награждении дважды Героя Советского Союза Маршала Советского Союза Жукова Г. К. орденом Ленина и третьей медалью «Золотая Звезда»

В связи с успешным выполнением заданий правительства по обороне страны и отмечая выдающиеся заслуги перед Коммунистической партией и советским народом, наградить Маршала Советского Союза, товарища Жукова Георгия Константиновича орденом Ленина и третьей медалью «Золотая Звезда».

Председатель Президиума Верховного Совета СССР

М. КАЛИНИН

Секретарь Президиума Верховного Совета СССР

А. ГОРКИН'

Я положил бумаги на стол. Закурил. Начальник штаба взял копии, прочитал. Выдохнул радостно.

— Поздравляю, Георгий Константинович. Это более, чем заслуженные награды, не говоря уже о звании.

— Спасибо, Герман Капитонович, — ответил я. — Отпразднуем вместе с Победой. Передайте в войска, что лучшим поздравлением для меня будет безупречное исполнение командармами, командирами дивизий и полков своего долга с максимальным напряжением сил.

— Есть, передать, товарищ командующий.

Он вышел. Я остался один, снова взглянул на копии Указов. В прежней версии истории Жуков получил звание маршала в 1943-м, после Курской дуги. А здесь — в сорок первом, под стенами Лодзи. Война шла по другому, менее кровавому, сценарию, что не могло не радовать.

— Трофимов, — крикнул я.

— Здесь, товарищ Маршал Советского Союза!

Вот ведь стервец, пронюхал уже.

— Подавай машину. Едем на передовую.

Через час мы были в расположении 47-й армии. Рокоссовский встретил у блиндажа, поздравил. Мы обнялись. Все-таки оба Константиновича были друзьями. Не стоило нарушать это доброе начинание.

— Ну как у тебя дела, Костя? — спросил я.

— Как и приказывали. Выбили немцев с южной окраины Лодзи.

— Да погоди ты с докладом. Я о семье.

— Все в порядке, Георгий. Юля и Ариадна здоровы… Твои-то как?

— Тоже все хорошо. Скучают по папке. Ждут.

— Ну глядишь нашими стараниями, скоро дождутся.

Мы помолчали. Все-таки наша служба мало оставляла места заботам о семье. Да и лучшее проявление такой заботы — это скорейшее окончание войны. Чем больше выживет мужиков, тем меньше вдов и сирот будет на нашей земле.

— Что слышно о немецких резервах? — спросил я.

— Разведка докладывает, что из Померании перебрасываются две пехотные дивизии, из Силезии — одна танковая. Будут через двое-трое суток. Успеем подготовиться к встрече.

— Успеем, — кивнул я.

Не сговариваясь, мы прошли в блиндаж и обратились к карте. Познань — это старинная крепость, которую немцы модернизировали, превратив в очередной узел обороны. Девять фортов, минные поля, бетонные казармы. Взять ее с ходу не получится.

— А что если, Георгий Константинович, мы применим одну хитрость?

— Какую?

— А вот взгляните сюда, — он взял карандаш и нарисовал кружок возле одного из фортов.

— Ну, смотрю…

— Это, можно сказать, исторически слабое место в обороне Познани…

— А ну-ка давай поподробнее, Костя.

КОНЕЦ ШЕСТОГО ТОМА.

Продолжение здесь: https://author.today/work/597993