— Папаша собственной персоной.

Мюллер перестал вырываться, лишь зло сощурился. Он узнал в стоявшем перед ним человеке того самого русского майора госбезопасности, который был начальником контрразведки Жукова. Это был один из большевиков, подлежащих немедленной ликвидации.

— Это что за зверь, командир? — осведомился Белов, сжимая плечо Мюллера.

— Этот зверь всем зверям зверь, — усмехнулся Грибник. — Давай его вслед за первым. Накиньте на него шинель с убитого. И доставьте живьем.

Бойцы набросили на плечи шефу гестапо солдатскую шинель, нахлобучили каску. Мюллер продолжал что-то шипеть по-немецки, но, когда Заборовски, без церемоний, сунул ему в рот кляп из перевязочного пакета, успокоился. Только глаза его бешено сверкали.

Разрывы на аэродроме стихали. Штурмовики заканчивали работу. «Ли-2», не глуша моторы, стоял на грунтовке. Десантники загружали в салон трофеи, помогали раненым. Обошлось без потерь личного состава, но двое были задеты осколками.

Канарис, бледный, но внешне спокойный, сидел на откидном кресле и с каким-то почти академическим интересом наблюдал, как его врага, рычащего от бессилия, втаскивают в салон американского самолета русской сборки.

— Господин Мюллер, — произнес адмирал на немецком. — Какой сюрприз. Вы решили составить мне компанию?

Шеф Гестапо, не имея возможности ответить из-за кляпа, лишь злобно сверкнул на него глазами. Черт бы побрал этих русских! Теперь, вместо того, чтобы укрепить свои позиции в Рейхе, ему, старому полицаю, придется пройти через множество унижений.

— Отставить разговоры! — рявкнул командир десанта. — Взлетаем!

Пилот дал газ, и машина, подпрыгивая на ухабах, оторвалась от земли. Внизу все еще полыхало — горели ангары, топливо, разлившиеся по взлетной полосе, догорали остатки немецких самолетов. Истребители прикрытия, выполнив задачу, потянулись к востоку.

Грибник прошел в салон, где бойцы пристегнули к креслам пленных. Канарис сидел у плотно завешенного иллюминатора, делая вид, что дремлет. Мюллер скрючился у переборки, связанный по рукам и ногам, с кляпом во рту. Майор госбезопасности приблизился к адмиралу.

— Господин майор государственной безопасности, — сказал ему тот на чистом русском языке. — Вы представляете, кого взяли в плен?

— Представляю, — ответил тот. — Мне интересно другое. Зачем шеф Гестапо приперся на этот аэродром?

Канарис усмехнулся.

— Он прилетел, чтобы выслужиться перед фюрером, — ответил он. — А на аэродроме меня держал, чтобы подготовить себе триумфальное возвращение в Берлин. Поздравляю вас, вы заполучили главного палача Рейха.

Мюллер, хоть и не знал русского языка, не считая нескольких матерных слов, которые запомнил еще с времен своей службы в полиции, догадался, что разговор идет о нем и что-то промычал сквозь кляп, но его никто не слушал.

Самолет шел на восток. Через несколько часов они будут в Варшаве, а оттуда обоих переправят в Москву, на Лубянку. Обоих ждут следователи, которые умеют развязывать языки даже таким, как шеф Гестапо. Вот только у адмирала был шанс на снисхождение.

Грибник сел напротив бывшего главы Абвера.

— Адмирал, — сказал он. — Вы работали на нас и мы это ценим. Теперь ваша судьба зависит от того, насколько полезной будет информация, которую вы предоставите.

— Я понимаю, — кивнул тот. — И готов сотрудничать. В отличие от моего коллеги по плену, — он кивнул в сторону Мюллера, — я не питаю иллюзий. Германия проиграла. И чем быстрее мы это признаем, тем меньше крови прольется.

Мюллер, который задницей чувствовал, что проклятый Канарис может попытаться выторговать себе лучшие условия, забился, пытаясь выкрикнуть что-то, но бойцы прижали его к переборке, как санитары — умалишенного.

Варшава, штаб Западного фронта. 17 октября 1941 года.

— Товарищ командующий, разрешите доложить, — услышал я голос Грибника.

Поднял голову от карты, на которой прочерчивал маршруты 61-й и 47-й армий к Познани. Начальник особого оперативного отдела вошел в кабинет живой и здоровый. Мне уже доложили, что «Ли-2» с десантной группой вернулся

— Докладывайте, — ответил я, откладывая карандаш.

— Приказ выполнен. Объект доставлен. Вернее — два объекта.

— Два? — искренне удивился я. — Кто второй?

Грибник приотворил дверь и крикнул, чтобы привели пленного. Красноармеец ввел коренастого, плотного, с тяжелым взглядом исподлобья, мятым лицом и сжатыми губами немца. На скуле — ссадина, пиджак разорван на плече, но руки свободны.

Я узнал его не сразу. Лично никогда не видел, лишь по фотографиям в Интернете, но это было в прошлой жизни. Надо сказать, что на актера Броневого, исполнившего роль этого господина в знаменитом сериале, пленный не был похож вовсе.

— Вот это сюрприз, — сказал я, вставая из-за стола. — Поздравляю, товарищ Грибник. Вертите в кителе дырку под орден.

— Служу Советскому Союзу, товарищ командующий, — ответил майор госбезопасности, пряча улыбку.

Я медленно прошелся перед пленным, разглядывая его. Мюллер сверлил меня ненавидящим взглядом, хотя, видать, понимал безнадежность своего положения. Значит, скоро начнет говорить, но не здесь, а в Москве. Здесь он мне не шибко нужен.

— Господин Мюллер, — обратился я к нему, а начальник особого оперативного отдела принялся переводить. — Вы ведь хотели увидеться со мною? Чего только ни придумывали! И эмигранта в Москву отправляли и личного курьера ко мне подсылали и заставили Гёпнера написать то дурацкое письмо. Даже собой рискнули… Ну вот мы и увиделись. Чем же вы недовольны?.. А-а, события пошли не вашему плану. На войне это бывает…

Бывший шеф Гестапо промолчал. Понятно, набивает себе цену. Дескать, пока он кобенится, ценность сведений, которые он может сообщить нашим органам, многократно возрастет. По крайней мере, достаточно, чтобы он мог купить себе жизнь.

— Не торопитесь, Жуков, — пробормотал он. — Вы думаете, что выиграли? Это всего лишь битва. Война еще не закончена.

— Для вас-то она точно закончена, — ответил я спокойно. — Вы в плену. Ваше начальство в Берлине либо уже узнало о вашем исчезновении, либо скоро узнает. И скорее всего, теперь вас уж точно объявят предателем.

— Я не предатель! — выкрикнул Мюллер. — Я всегда преданно служил фюреру!

— Преданно служили? — переспросил я с усмешкой. — А зачем тогда были все эти ваши судорожные телодвижения с эмигрантами, курьерами и письмами битого генерала? Вы хотели договориться со мной за спиной Гитлера. Это уж точно измена, группенфюрер… Уведите!

Конвой вывел обгадившегося по полной шефа Гестапо.

— Давайте основного гостя, — приказал я.

Майор госбезопасности крикнул, чтобы привели второго пленного. Канарис, в отличие от папаши Мюллера, держался спокойно, хотя должен был понимать, что многолетняя работа Абвера против СССР вызовет немало вопросов.

— Рад вас видеть живым, адмирал, — сказал я. — В отличие от группенфюрера, вы нам действительно помогли.

— Приветствую, господин генерал, — откликнулся тот. — Могу я спросить, что со мною сделают?

— Это решать не мне, — откликнулся я. — Вас отправят в Москву. Надеюсь, ваши прошлые заслуги будут учтены. А дальнейшее во многом зависит от вашего искреннего желания помогать нам в борьбе против гитлеризма.

— Я готов сотрудничать, — сразу сказал Канарис.

— В таком случае, возможно, что мы с вами еще увидимся.

Адмирал коротко кивнул и вышел. Отпустив Грибника, которому велел отдыхать, а потом составить подробный отчет по операции, я потребовал, чтобы меня соединили с Москвой. Через несколько минут, я сказал в трубку телефона:

— Здравствуйте, Лаврентий Павлович, Жуков говорит. Отправил к вам двух пленных. Полагаю, они вас весьма заинтересуют.

Берлин, Рейхсканцелярия. 17 октября 1941 года.

Гитлер стоял у окна своего кабинета, глядя на серое осеннее небо. Дела Третьего Рейха шли все хуже и хуже. Только что поступили сведения о том, что президент США намерен посетить европейский континент. Едва ли не саму Москву.

И это на фоне того, что недавно пала Варшава. Блюментритт сдался как последний трус и сдал свой гарнизон. В Польше русские армии уже стягивались к Лодзи. Восточная Пруссия была под угрозой. На юго-западе дела обстояли не лучше.

Если попытаться сохранить контроль на румынскими портами и месторождениями нефти, где гарантия, что армии, сосредоточенные в юго-восточной Европе не угодят в мешок? И кто скажет, что Антонеску, Хорти и прочие свиньи не переметнутся на сторону Сталина?

И поэтому, когда адъютант доложил, что генерал-фельдмаршал Кейтель просит принять его, фюрер разрешил весьма неохотно. Он заранее был уверен, что ничего хорошего от начальника Верховного командования вермахта ждать не приходится.

— Мой фюрер, — начал тот, запинаясь, — поступило донесение из Восточной Пруссии… Рано утром русская авиация совершила налет на аэродром Гердауэн.

— И что с того? — спросил Гитлер, не отвлекаясь от созерцания имперской столицы.

— Аэродром поврежден. Уничтожено тринадцать самолетов. Взлетные полосы выведены из строя. Но… это не главное.

— Что, есть сведения похуже? — хмыкнул фюрер.

— Пропал адмирал Канарис, мой фюрер. Он находился в комендатуре аэродрома. Вместе с ним пропал и группенфюрер Мюллер, который прибыл туда для проведения допроса.

Гитлер резко повернулся. Знаменитая челочка упала на глаза, но рейхсканцлер рукой не пошевелил, чтобы ее отбросить, от чего его белое от бешенства, обрюзгшее лицо показалось генерал-фельдмаршалу маской смерти.

— Пропали? — переспросил он. — Что значит — пропали?

— По предварительным данным, на аэродроме высадился русский десант. Несколько десятков человек в полевом камуфляже вермахта. Они перебили охрану, проникли в комендатуру, забрали Канариса и Мюллера, и улетели на самолете под прикрытием русских истребителей.

— Что⁈ — заорал фюрер, срываясь на фальцет. — Русские похитили главу Абвера и начальника Гестапо! Прямо с аэродрома люфтваффе? Среди бела дня?

— На рассвете, мой фюрер. Русские штурмовики нанесли удар, отвлекли внимание охраны. Пока зенитчики отбивались, десант высадился и…

— Молчать! — заорал Гитлер, ударив кулаком по подоконнику. — Это провал! Позор! Куда смотрело Гестапо? А служба безопасности? Что делали мои генералы?

Он прошелся по кабинету, заламывая руки. Потом остановился у стола, на котором была разложена карта Восточной Пруссии. Воспаленному воображению бесноватого нацистского главаря представилось, что карта по краям тлеет адскими огоньками.

— Они знали, где находится этот изменник Канарис, — сказал он уже тише. — Значит, у них есть агентура в самом сердце СД. И эта агентура работает лучше, чем наша.

— Мой фюрер, — подал голос Кейтель, — возможно, это часть более крупной операции. Если Канарис начнет давать показания русским…

— Он начнет, — перебил Гитлер. — Он уже начал. Он предатель. И Мюллер… Мюллер тоже предатель, раз его не убили, а забрали живым.

Фюрер забегал по своему обширному кабинету, да так быстро, что генерал-фельдмаршал начал опасаться, что тот споткнется о край ковра и полетит прямиком в пылающий камин. Такого конфуза он своему верному солдату не простит.

— Что говорит на этот счет рейхсфюрер? — спросил Гитлер.

— Гиммлер уже начал расследование, — ответил Кейтель. — Он подозревает, что утечка информации произошла из самого Абвера.

— Что толку от его расследования! Канарис и Мюллер в руках русских. На Лубянке они выложат все — всю нашу систему безопасности сдадут. И не только…

— Мой фюрер, — снова заговорил Кейтель. — Мы должны изменить планы обороны. Сменить коды, частоты, явки, отозвать агентуру.

— Этим пусть займется Гиммлер, — устало махнул рукой фюрер. — Всем, кроме планов обороны Рейха. Теперь, чтобы ни одного слова в присутствии разведки, ни одной карты глазам из ведомства предателей, сдавшихся врагу.

— Мой фюрер…

— Я сказал — ни одной! — выкрикнул тот. — Я больше не доверяю ни СД, ни Абверу… Передайте приказ, — сказал он тихо. — Усилить охрану всех важных объектов. Проверить всех сотрудников Абвера и Гестапо. Найти тех, кто хоть как-то был связан с русскими.

— Слушаюсь, мой фюрер, — откликнулся генерал-фельдмаршал, щелкнул каблукам и вышел.

Западный фронт. 17 октября 1941 года.

Доложив Берии о захвате Канариса и Мюллера, хотя и не назвав их имена напрямую, я велел Трофимову собираться в дорогу. Штаб уже отправился на аэродром. Ординарец быстро уложил мои пожитки и ждал у двери.

— Товарищ командующий, машина подана, — доложил он, связавшись с гаражом.

— Поехали, — сказал я. — Хватит сидеть в Варшаве. Пора быть ближе к делу.

Мы покинули бывшие апартаменты фашистского генерал-губернатора, где уже работала местная власть, при поддержке советской военной комендатуры. Работы польским товарищам хватало с лихвой, надо было решать массу проблем, в том числе и националистами.

Через час «Ли-2» оторвался от бетонки. Варшава осталась позади. Это была первая, освобожденная нами столица европейского государства. Пора было начать думать и о других. Маландин разложил на откидном столике карту и докладывал обстановку.

— 16-я армия Лукина вышла на подступы к Лодзи. Передовые части — в пятнадцати километрах от города. Судя по тому, что фон Бок оставил там всего две пехотные дивизии и два танковых батальона, большого значения Лодзи фрицы не придают.

— Что 61-я армия Кузнецова?

— Переправляется через Вислу. К утру следующего дня будет на западном берегу, где соединится с 47-й армией Рокоссовского.

— Пусть соединится, — повторил я. — Под Лодзи они нам пригодятся, а там пусть сразу выдвигаются на Познань.

Я закурил, глядя на карту. Лодзь была важным промышленным центром и узлом коммуникаций. Если взять ее с ходу, не давая немцам закрепиться, то дорога на Познань будет открыта. А там и до Одера рукой подать.

— Что с Канарисом и Мюллером? — спросил я у Грибника, сидевшего напротив.

— Самолет с ними уже подлетает к Минску, — ответил начальник особого оперативного отдела. — Товарищ Берия уже распорядился выслать железнодорожный состав специального назначения.

— С почетом встречают, — хмыкнул я. — Надеюсь, им еще представится возможность оценить русское гостеприимство. Особенно — Папаше.

— Канарис будет полезнее, — заметил Грибник. — Все-таки в его руках была весьма серьезная служба разведки.

— Посмотрим, — я взглянул на часы. — До Лодзи — сорок минут.

Самолет снижался. Внизу проплывали поля, перелески, деревни. Кое-где над хуторами поднимался дым. То ли местные сами жгли с перепугу, то ли немцы старались не оставлять наступающей Красной Армии ничего съестного.

— Товарищ командующий, — подал голос командир штабного борта. — Через десять минут будем на месте. Аэродром оборудован западнее Лодзи, у деревни Пентек.

— Хорошо. Садитесь.

Самолет заложил круг, выпустил шасси. Внизу, на посадочной полосе, уже стояли машины — «ГАЗ-61» и бронированный «Додж» охраны. Встречали. Шасси коснулись земли, взвизгнули. «Ли-2» пробежал по бетонке, заглушив моторы.

Я встал, надел фуражку и кожаный реглан. Трофимов схватил мой чемодан и свой, заметно пополневший сидор.

— Чем разжился, старший сержант? — спросил я.

— Да так… — смутился Трофимов. — Пани одна расстаралась.

— Смотри у меня! — Больше в шутку, чем всерьез пригрозил я. — Мародерства не допущу.

Советская Белоруссия, Минск. 18 октября 1941 года.

Борт с двумя высокопоставленными фрицами приземлился на аэродроме Слепянка, под Минском. Канариса и Мюллера доставили в здание комендатуры. Ее начальник позвонил куда-то, после чего сказал старшему лейтенанту Белову, сопровождавшему двух нацистов.

— За вами и вашими подопечными выслали транспорт и охрану. Доставите подопечных на вокзал и передадите их в распоряжение майора госбезопасности Кривцова.

— Есть, товарищ капитан! — козырнул Белов.

Через полчаса на аэродроме и впрямь появилось два «Додика». Из одного высыпала охрана и оцепила подходы к комендатуре. Оттуда вывели двух потрепанных немолодых мужчин, в которых непосвященный вряд ли бы заподозрил тех, кем они были.

Их посадили во вторую машину, с закрашенными стеклами салона. Вместе с пленными, в салон «Доджа» поднялись Белов и поляк Заборовски, который служил переводчиком. Всех их привезли на сортировочную станцию.

— Товарищ майор государственной безопасности, разрешите доложить, — обратился старший лейтенант Белов к человеку в кожаном пальто, под которым не было видно знаков различия.

— Докладывайте.

— Взятые в плен во время выполнения диверсионно-разведывательной операции доставлены в ваше распоряжение. Старший лейтенант Белов.

Личный представитель самого Берии, коренастый, с тяжелым взглядом майор госбезопасности Кривцов кивнул. Перевел взгляд на одетого по гражданке поляка и спросил старшего лейтенанта:

— А это кто?

— Представитель варшавского коммунистического подполья товарищ Заборовски. Прибыл со мною в качестве переводчика.

— Ладно. Этих давай в вагон, старлей.

Белов кинулся к «Додику», отворил дверцу, выкрикнул команду. Сначала конвоиры вывели Канариса. Не давая ему опомниться, поволокли его к обыкновенному с виду спальному вагону, прицепленному к двум другим, таким же неприметным с виду.

— Второго ведите в другой вагон, — приказал майор госбезопасности.

Процедура повторилась. С той лишь разницей, что Мюллер еще попытался брыкаться. Его ловко усмирили, нацепив наручники. Перестав дергаться, тот зашагал к вагону. Когда пленные были переданы, Кривцов сказал Белову:

— Ты свободен, старлей! Передай от меня привет своему непосредственному начальнику.

— Есть, передать привет, товарищ майор государственной безопасности.

— А вы, товарищ интернационалист, поедете со мною, — продолжил тот, обратившись к поляку.

Заборовски переглянулся с Беловым, пожал ему руку, и направился следом за представителем Берии. Старший лейтенант проводил его взглядом. Все-таки боевой товарищ. Повернулся и направился к машине, на которой только что приехал.

Через час укороченный железнодорожный состав, прицепленный к мощному паровозу, в мирное время водившему литерные поезда, покинул сортировочную станцию, чтобы направиться к столице Советского Союза.

Пленных накормили, каждого в отдельном купе. Они получили возможность умыться и переодеться в чистое белье, которое представляло собою простое исподнее, какое носили в РККА красноармейцы. Потом им разрешили отдыхать.

Адмирал, совесть которого была относительно чиста, вскоре провалился в сон. Группенфюрер, не привыкший, чтобы с ним обращались как с заключенным, не мог уснуть. Он пытался осмыслить свое положение и выстроить линию дальнейшего поведения.

В полночь в дверь купе пару раз грохнули кулаком. Конвоир, находившийся в купе, осведомился кто стучит, и услышав ответ, отворил дверь. На пороге стоял майор госбезопасности Кривцов. За ним маячил поляк-переводчик, знающий немецкий.

— Выйди! — велел конвоиру представитель Берии.

Когда тот вышел, Кривцов знаком позвал в купе Заборовски и запер дверь.

— Скажи этому, что я хочу задать ему пару вопросов. Не по службе.