Они ворвались в крепость со стороны Волынского укрепления. Немцы отступали, бросая оружие, сдаваясь в плен. Гаврилов бежал вперед, стреляя из пистолета, пока в подсумке не кончились патроны. Тогда он поднял немецкий автомат и продолжал стрелять.
Получив удар в спину, немецкий гарнизон быстро утратил волю к сопротивлению. Тем более, что подошли основные силы 13-й, а следом и 16-й армий. К восемнадцати часам Брестская крепость была взята.
Отдыхая, майор Гаврилов присел на обломок стены, глядя на дымящиеся развалины. Подошел командир танкового батальона Воротников, сел рядом. Пехотинец протянул ему свой портсигар. Танкист вынул из кармана самодельную зажигалку. Закурили.
— Молодец, майор, — сказал он. — Хорошо воюешь.
— Спасибо, — ответил Гаврилов. — Учили хорошо.
— Жуков?
— Он, — усмехнулся пехотный майор. — Еще под Выборгом.
— Выходит мы почти однокашники, — сказал Воротников. — Я на Халхин-Голе у него адъютантом был.
— Слыхал, — ответил Гаврилов.
— А я про тебя — тоже, — сказал Воротников. — Ты ведь последним уходил отсюда.
— Было дело, — кивнул пехотный комбат. — И вот вернулся.
Они помолчали, попыхивая цигарками, по-солдатски пряча их в кулаке.
— Что дальше? — спросил командир танкового батальона.
— Дальше — Буг, — ответил пехотный майор. — Граница. А там — Варшава, Берлин…
— Дожить бы, — сказал Воротников.
— Доживем, — кивнул Гаврилов. — Обязательно доживем.
Он встал, подошел к пролому в стене, где когда-то был вход в казарму. Надпись, выцарапанная на кирпиче, все еще была видна: «Я умираю, но не сдаюсь. Прощай, Родина. 22.VI.41». Командир стрелкового батальона ласково провел рукой по буквам.
— Мы вернулись, братцы, — сказал он тихо. — Вышибли фрица… Не зря вы здесь полегли…
Брестская область, лесной массив у деревни Чернавчицы. 9 сентября 1941 года.
Лесная поляна была расчищена загодя. Бирюков сам выбирал место — подальше от фронта, поближе к партизанским тропам. В центре поляны, образуя посадочное «Т», горели четыре костра. Их свет не был виден со стороны, но с воздуха ориентир был отличный.
— Товарищ майор госбезопасности, — обратился к командиру партизанского соединения один из наблюдателей, — «Шторьх» засекли. Идет с запада.
Бирюков кивнул, поднял ракетницу. Когда гул мотора стал отчетливым, он выстрелил — зеленая ракета описала дугу над поляной. Самолет зашел на посадку с восточной стороны, партизаны тут же притушили костры, чтобы не слепить пилота.
Аппарат коснулся травы, подпрыгнул, пробежал с десяток метров и замер у противоположного края поляны. Из кабины выбрался высокий худощавый человек в штатском плаще. Огляделся, поправил шляпу.
— Камрад Бирюков? — спросил он по-русски, но с немецким акцентом.
— Он самый, — ответил тот и тут же потребовал: — Документы!
Прибывший вынул из внутреннего кармана и протянул этому бородатому русскому мужику удостоверение. Бирюков повертел его в свете фонарика. Вроде не фальшивка, хотя немцы и не такие бумаги подделать могут.
— Полковник Остер? — спросил он.
— Да. Я привез пакет для генерала Жукова, по поручении адмирала Канариса.
— Знаю, — сказал Бирюков. — Придется обыскать.
Обстер лишь покорно пожал плечами. Встречающий махнул рукой, и из леса вышли двое партизан с автоматами. Они приближались неторопливо, вразвалочку, но чужак понимал, что одно лишнее движение и очередь прошьет его навылет.
— Обыскать.
Остера обыскали. Возились недолго. Нашли только портсигар, зажигалку, партмоне, носовой платок и папку, перевязанную бечевкой. Оружия не было. Гость не стал брать с собой пистолета. На всякий случай, в воротник плаща у него была зашита ампула с ядом.
— Папку не трогать, — предупредил оберст. — Ее содержимое предназначено только для командующего Западным фронтом.
— Для Жукова, значит, — сказал Бирюков. — Доставим. А вы пока — с нами. Погостите.
— Мне нужно вернуться…
— Вернетесь, — перебил его командир партизанского соединения. — Когда скажут. Не раньше.
Остер вздохнул, кивнул. Спорить с партизанами в лесу — себе дороже. Да и они на своей земле, а значит, в своем праве. Не вышло у нацистов стать хозяевами на Востоке. Не удалось расширить жизненное пространство и превратить славян в рабов.
— Хорошо. Я согласен.
— Тогда — в машину, — Бирюков указал на трофейный «Опель», стоявший на лесной дороге. — Доставим в штаб.
Уже в штабе, командир партизанского соединения связался с Минском, с начальником особого оперативного отдела. Отчитался о выполнении приказа и получил новый. Услышанное, обескуражило Бирюкова.
Он-то думал, что немецкий полковник, вместе с летчиком, посидит тихонько в лесу, пока папку переправляют в главный штаб Западного фронта, но велено было доставить оберста пред светлы очи самого командующего.
Вскоре с партизанского аэродрома поднялся другой самолет, советского производства. Насколько оберст разбирался в авиационной технике, это был знаменитый легкий ночной бомбардировщик «По-2», ужасавший немцев своей способностью появляться внезапно.
Через несколько часов, машина с немецким гостем, которого всю дорогу от аэродрома везли с плотно завязанными глазами, остановилась у черного входа. Грибник ждал, курил, прислонившись к стене. Увидев прибывшего, затушил папиросу.
— Полковник Остер? — спросил он.
— Да, — откликнул тот. — Могу я снять повязку?
— Теперь можете.
Оберст стянул черную тряпку, несколько минут моргал глазами, пытаясь привыкнуть к свету. Наконец, светлые и темные пятна слились в нечто осмысленное и он увидел, что находится во внутреннем дворе высокого здания.
Человека, что стоял перед ним, посланник Канариса узнал не сразу. Там, в лесу, во время встречи главы Абвера и командующего Западным фронтом, черты лица своего внезапного собеседника Остер не сумел толком разглядеть.
— Я — майор государственной безопасности Грибник, — представился русский. — Начальник особого отдела Западного фронта.
— Полковник Абвера Остер, — счел необходимым отрекомендаваться гость.
— Пойдемте.
Они вошли в здание через тяжелую металлическую дверь и оказались на узкой лестничной площадке. Поднялись на второй этаж, прошли в приемную, за столом в которой сидела девушка в военной форме. Она встала, с любопытством оглядела гостя, и сказала:
— Товарищ командующий ждет вас.
Группа армий «Север», район Луги. 9 сентября 1941 года.
Фельдмаршал фон Лееб стоял у карты, вцепившись пальцами в край стола. Перед ним лежали донесения, одно хуже другого. И не только на том участке Восточного фронта, за который нес ответственность лично он.
Ни у Рундштедта, ни тем более у фон Бока дела шли не лучше. Последний потерял Брест и русские войска вышли непосредственно на границу Рейха, теперь лишь одному Богу было известно, куда Сталин направит свои полчища? На Прибалтику или в Генерал-губернаторство?
— Слушаю вас, — пробурчал фон Лееб, обращаясь к начальнику штаба.
— Господин фельдмаршал, командование 16-я армией докладывает, что наступление остановлено. Русские подтянули резервы. Их оборона укреплена минными полями, ДОТами, противотанковыми рвами.
— А что 18-я?
— То же самое. 4-я танковая группа собранная заново, опять понесла потери. Гёпнер отстранен, а его преемник не может наладить управление.
— Авиация?
— 1-й и 2-й воздушные флоты несут большие потери. Русские сбили до тридцати процентов самолетов. Их авиация активна, несмотря на наше превосходство по числу машин.
— Тяжелые орудия? — спросил фон Лееб. — Те, что прислал фюрер для разрушения Петербурга?
— Сильно повреждены, — ответил Бреннеке. — На станции Луга, во время разгрузки. Русские бомбардировщики накрыли эшелоны.
Фельдмаршал закрыл глаза, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он знал, что это случится. Ждал этого с того момента, как получил приказ об уничтожении города, вопреки логике и природе воздвигнутого на болотах.
— Где русские взяли столько авиации на нашем направлении? — спросил он. — Мы думали, она уничтожена в первые дни войны.
— Не вся, — ответил начальник штаба. — Та, что была на Украине, сохранилась. И ее перебросили под Петербург. Кроме того, русские заблаговременно эвакуировали свои заводы и теперь они дают продукцию на регулярной основе и на американском сырье.
— Жуков?
— Нет, господин фельдмаршал. Командующий Северо-Западным фронтом — Попов.
Фон Лееб усмехнулся горько.
— Нет. Это Жуков. Он всюду. Даже там, где его нет.
Он подошел к окну. За стеклом моросил дождь. Осень в этом проклятом краю сделала дороги непролазными. Солдаты даже в утепленном обмундировании мерзнут, промокают, все кашляют и ходят с соплями. А что будет, когда начнется зима?
— Что приказал фюрер? — спросил он.
Начальник штаба уставился на него, как на умалишенного. Похоже, командующий группой армий «Север» был слегка не в себе. Он прекрасно знал, что приказал рейхсканцлер, так зачем же спрашивать? Неужто фон Лееб надеется услышать, что-то иное?
— Фюрер приказал продолжать наступление, — напомнил Бреннеке.
— Любой ценой, — повторил фон Лееб свою излюбленную фразу и добавил горько: — От него только это и слышно…
— Какие будут приказания, господин фельдмаршал? — нарочито громко перебил его начальник штаба.
— Каких, каких… — пробурчал фон Лееб. — Бросайте в бой все, что у нас есть… Готовьте приказ. Завтра, в пять утра начинаем новую атаку, без артподготовки — снарядов нет, без авиации — самолетов нет, без танков — их тоже почти нет…
— Слушаюсь!
Начальник штаба щелкнул каблуками и вышел, оставив своего начальника наедине с тяжелыми мыслями. Фельдмаршал вернулся к столу, сел. Усталость навалилась на него невыносимым грузом.
Как и было приказано, немцы пошли в атаку. Почти без артподготовки, авиации и танков. Так, два— три десятка выстрелов из полевых батарей. Несколько «Штукас» сбросили на русские позиции горстку бомб. Все это делалось лишь для поддержания духа.
Серо-зеленые цепи пехоты, в сопровождении бронетранспортеров и редких танков, не столько побежали, сколько поползли в сторону оборонительных укреплений, возвигнутых жителями Луги и Лениградской области у фон Лееба под носом.
Русские встретили их кинжальным огнем. В ход пошло все — пулеметы, минометы, полевые орудия. Как в июне над русскими окопами висели пикирующие бомбардировщики «Ю-87», так теперь над наступающими немецкими порядками пикировали «Ил-2».
Бронетранспортеры и танки вспыхивали факелами от попадания реактивных снарядов. Осколки рвали в клочья пехоту и к десяти часам атака захлебнулась. Поле перед русскими позициями было усеяно трупами.
— Господин фельдмаршал, — через полчаса докладывал Бреннеке. — 16-я армия потеряла до тридцати процентов личного состава. 18-я — до двадцати. Докладывают, что дальше наступать не могут.
— А 4-я танковая?
— У нее осталось триста пятьдесят танков. Половина из них нуждаются в ремонте.
Фон Лееб молчал.
— Что передать в Ставку фюрера? — спросил начальник штаба.
— Передайте, что наступление провалилось. Прошу разрешения на отвод войск в Прибалтику.
— Рейхсканцлер не разрешит.
— Знаю, — сказал командующий группой армий «Север», — но просить надо. Хотя бы для того, чтобы потом не сказали, что я не предупреждал.
Минск, штаб Западного фронта. 9 сентября 1941 года.
Я принял посланника адмирала в комнате отдыха, где не требовалось занавешивать карты и опасаться, что залетный фриц что-нибудь подсмотрит. Этот оберст еще ничем не доказал, что он против фашизма, а мое знание из альтернативной версии истории уже не в счет.
— Проходите, господин Остер, — сказал я. — Садитесь.
Он сел. Грибник остался стоять у двери.
— Пакет, — сказал гость, кладя на стол папку. — От адмирала Канариса.
Я взял, развязал бечевку, вынул содержимое. Карты минных полей под Брестом. Схемы расположения немецких частей под Лугой. Коды связи с абверовскими агентами в советском тылу. Список явок. Фотографии. Что-то уже стало не актуальным, а что-то могло пригодиться.
— Вижу, что адмирал Канарис сделал свой выбор, — сказал я.
— Он считает, что Гитлер ведет Германию к гибели, — ответил Остер. — Его надо остановить.
— А вы?
— Я — тоже.
— И не боитесь?
— Боюсь, — честно ответил Остер. — И тем не менее, страх не должен мешать выполнять долг.
Я кивнул. Положил документы обратно в папку.
— Передайте адмиралу, мою благодарность. И я готов к дальнейшему сотрудничеству.
— Что я должен ему передать, кроме благодарности и вашей готовности к сотрудничеству?
— Ничего, — сказал я. — Просто передайте, что я благодарен. Остальное — потом.
— А если он попросит о новой встрече?
— Встретимся, когда придет время. Пока — работайте. Собирайте информацию. Передавайте через товарища Грибника.
— Вас понял, камрад генерал, — сказал оберст.
Я встал.
— Товарищ Грибник, проводите господина Остера и договоритесь с ним о дальнейшем взаимодействии.
— Есть, товарищ командующий.
Канарис сделал свой ход. Теперь очередь была за мной. И за Гитлером, который еще не знал, что глава его военной разведки работает на противника, а шеф службы имперской безопасности мечется между желанием наладить контакты со мною и жаждой меня убить.
— Зиночка, — сказал я своей секретарше, что заменяла мне сейчас адъютанта. — Позвоните начсвязи, пусть меня соединят с наркоматом внутренних дел.
Москва, Кремль, кабинет Сталина. 10 сентября 1941 года.
Сталин стоял у карты, медленно проводя трубкой по линиям фронта. На западе красные стрелы уже растекались вдоль государственной границы. На севере — выдавливали фон Лееба в Прибалтику. На юге — давили на Рундштедта, оттесняя его к Карпатам.
В кабинете, помимо вождя, находились Ворошилов, Молотов, Берия, Тимошенко, Шапошников и Кузнецов. Они собрались, чтобы решить ни много, ни мало, а исход Великой Отечественной войны. Присутствующие молчали, ожидая, когда Хозяин заговорит.
— Товарищи, — начал он, не оборачиваясь, — вы видите, что происходит на фронтах. Немцы отступают. Наши войска вышли к границе на западном направлении. Ленинград не сдан. Киев не сдан.
— Товарищ Сталин, — подал голос Тимошенко, — на Северо-Западном фронте положение пока сложное. Немцы подтянули резервы, фон Лееб продолжает наступление.
— Лееб выдыхается, — ответил вождь. — Адмирал Дёниц не оправдал надежд командования. Наспех переформированная после бегства Гёпнера 4-я танковая группа, снова разбита. Авиация уничтожена большей частью еще на аэродромах. Пехота обескровлена. Им не уничтожить, а тем более — не захватить Ленинграда.
— А что если подойдут свежие дивизии из Германии? — спросил Молотов.
— Не подойдут, — сказал Берия. — Железные дороги перерезаны партизанами. Фон Бок не может их защитить — у него сил едва хватает, чтобы держать оборону… Кроме того, я только что говорил с Жуковым. Он сообщил, что адмирал Канарис начал активно сотрудничать с нами и уже через своего доверенного полковника Остера передал стратегически важную информацию.
Сталин благожелательно покивал. Для него это не было новостью. Перед началом совещания, Берия подробно доложил ему о контактах командующего Западным фронтом с одним значительным лицом в Германии. А вот остальных участников совещания новость потрясла.
— Это лицо на нашей стороне? — переспросил Ворошилов. — Ну и ну…
— Думаю, Лаврентий, что дальнейшую разработку канала связи с ним следует поручить товарищу Фитину, — сказал Сталин и повернулся к карте. — А наша задача продумать стратегию дальнейшего ведения боевых действий. В связи с чем, предлагаю следующее решение. После освобождения Прибалтики начать освобождение Польши и Восточной Пруссии.
В кабинете повисла тишина. У присутствующих наркомов и военачальников в голове не укладывалось, что Рабоче-Крестьянская Красная Армия, освободив советскую землю, может вступить на территорию сопредельных государств.
— Товарищ Сталин, — осторожно начал Молотов, — это может привести к войне с союзниками. Англия и США…
— Англия, при поддержке США, воюет с Германией, — перебил вождь. — Они не будут против, если мы поможем им открыть второй фронт.
— А если они все-таки будут против? — спросил Шапошников. — Если они откроют этот второй фронт, но не против Гитлера, а против нас.
— Тогда мы будем воевать на два фронта, — отрезал Сталин. — А если решат отсидеться, будем воевать одни. Мы уже деремся одни. И ничего — воюем.
Он помолчал, чтобы его слова дошли до каждого из присутствующих, а потом продолжил:
— Жуков — на Западном фронте. Он должен выйти к Висле. Попов — на Северо-Западном. Его задача — освободить Прибалтику и выйти к границам Восточной Пруссии. Ватутин — на Юго-Западном. Он должен отбросить Рундштедта за Карпаты. Для выполнения этой сложнейшей задачи, мы должны сформировать несколько дополнительных сухопутных и воздушных армий, и мехкорпусов. Наш доблестный военно-морской флот должен пресечь любую деятельность противника на Черном море и Балтике. Желательно также преподнести ряд сюрпризов как нашим противникам, так и потенциальным союзникам, для чего следует поторопить товарищей из НИИ «Спецтехника».
— Потороплю, Иосиф Виссарионович, — проговорил наркомвнудел.
— Сроки, товарищ Верховный главнокомандующий? — уточнил Тимошенко.
— К концу года, — ответил Сталин. — К новому, 1942 году, наши войска должны вести боевые действия на территории Германии.
— А Берлин? — спросил Ворошилов.
— Берлин возьмем потом, — сказал вождь. — Сначала — Варшава, Кенигсберг, Данциг и что там у них еще есть…
Он умолк, вдумчиво и неторопливо набил табаком и раскурил трубку, выпустил дым в потолок. Остальные участники совещания понимали Хозяина, подобный масштаб задач требовал глубокого осмысления и подробного рассмотрения каждого вопроса.
— Я вот что думаю, Иосиф Виссарионович, — снова заговорил Берия, — не подведет ли нас Япония?.. Что если Гитлеру все-таки удастся переубедить своего бывшего союзника? Не хотелось бы получить нож в спину.
— Потому я и поднял вопрос о сюрпризах, — хмыкнул Сталин. — Они должны быть такого рода, чтобы ни у кого не поднялась рука с ножом.
— Все-таки это дело не быстрое, — заметил Шапошников. — Наши ученые, конечно, большие молодцы, но они не боги.
— Посмотрим, — сказал вождь. — Возможно, что Бог на нашей стороне, — он помолчал и добавил: — А чтобы не искушать его, мы должны втайне укрепить наши силы на Дальнем Востоке, чтобы самураям не повадно было.
Раздался телефонный звонок. Наркомвнудел поднялся, подошел к столику, взял трубку.
— Берия у аппарата, — сказал он. Выслушав, положил трубку и повернулся к присутствующим. — Как мудро заметил наш вождь и учитель, товарищ Сталин, Бог на нашей стороне!