Сироткина мы задерживать не стали. Пусть спокойно вернется в расположение командного пункта 16-й армии. Столь глубоко законспирированного шпиона следовало брать с поличным. Например, при попытке ликвидации «Путейца».

Мы еще минуту полежали в сырой траве, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Потом Грибник поднялся, отряхнул колени. Я встал следом. Вокруг по-прежнему было тихо, не считая отдаленной кононады.

— Сироткин, — выдохнул я.

— Да, Георгий Константинович, — ответил начальник особого оперативного отдела. — Я его давно подозревал, но не было доказательств. Сегодня выпала такая возможность. Приказал своим людям следить за ним. Они и вывели на эту встречу.

— Второй?

— Не опознали. Ушел быстро, но его будут ждать на выходе из леса.

— Что они говорили? Переведите.

— Первый спросил: «Путеец еще у вас?». Сироткин ответил: «Да, в особом отделе фронта». Первый сказал: «Папаша приказал его убрать». Сироткин: «Сделаю». Первый: «И жди нового гостя». Сироткин: «Так точно».

Я молчал. Сержант Сироткин. Мой адъютант. Человек, который поил меня чаем с карамелью, подавал шинель, спал в соседней палатке. Он был рядом со мною на передовой, под бомбежками и обстрелами. И все это время работал на врага.

— «Папаша» — это Мюллер? — спросил я.

— Думаю, да, Георгий Константинович. Шефа Гестапо его люди часто называют «папаша Мюллер».

— А «Путеец», насколько я помню, это Воронцов.

— Да. Другого агента у нас в руках нет.

— Значит, Мюллер приказал его убрать. Боится, что заговорит.

— Или что мы используем его для передачи дезинформации.

Я кивнул.

— Что будем делать, Георгий Константинович? — спросил Грибник.

— Брать Сироткина, но не сейчас. Пусть думает, что мы его не раскрыли. Пусть выполняет приказ и попытается убрать «Путейца».

— А если уберет?

— Не уберет, — сказал я. — Вы же не дадите. Подмените Воронцова своим сотрудником. Похожего по фигуре. А Сироткин пусть доложит, что задание выполнено.

— А потом?

— Допустим. ю «Путеец» выйдет на связь с Мюллером. Скажет, что жив, что бежал, что готов работать дальше. И мы вместе с Сироткиным будем ждать нового гостя.

— Вы считаете, что его следует использовать дальше, Георгий Константинович?

— Конечно. Расстрелять мы его всегда успеем.

Мы направились обратно на КП. У входа в траншею я остановился.

— Товарищ Грибник, — сказал я. — Никому ни слова. Ни Мехлису, ни Маландину, никому. Это наше дело.

— Вас понял, товарищ командующий.

— И вот еще что. Семья моя в Москве… Сироткин знает адрес. Он бывал у нас дома. Мюллер мог дать ему задание и на этот счет.

— Уже проверил, — ответил майор госбезопасности. — С семьей все в порядке. Охрану усилили. Никто из подозрительных лиц не пытался приблизиться.

— Спасибо.

Я спустился в траншею. Сироткин стоял у входа в блиндаж, как всегда, подтянутый, спокойный. Мне не без труда удалось сделать вид, что все остается по-прежнему. Увидев меня, сержант козырнул. Доложил молодцевато:

— Товарищ командующий, чай готов. Я принес термос.

— Спасибо, Сироткин, — ответил я, глядя ему в глаза. — Ты у меня молодец. Настоящий адъютант.

— Служу Советскому Союзу, товарищ командующий.

Я кивнул и прошел в блиндаж. Грибник — за мной. Вскоре вернулся Лукин, который поспал пару часов и выглядел заметно бодрее. Мы обсудили с ним текущее положение дел на его участке фронта, а потом он вернулся к своим обязанностям.

А мы с адъютантом и начальником ООО отбыли в расположение главного штаба. Через час после нашего возвращения в Минск, Сироткин отпросился в санчасть — перевязать поврежденные пальцы.

Грибник отправил за ним своего человека. Как мы и думали, по пути в санчасть Сироткин свернул в другую сторону. Сопровождающий задержал его при попытке проникнуть в подвал, где содержался Воронцов, уже перевеленный в другое место.

— Задержан при попытке отравить арестованного, — доложил майор государственной безопасности. — Яд в шприце. Тот же цианид, что был в пуговице у Воронцова.

— Где он сейчас?

— В особом отделе. Пока все отрицает.

— Не удивлен, — сказал я. — Держите пока. Пусть Мюллер думает, что «Путеец» мертв. А мы посмотрим, кто придет на его место.

Берлин, штаб-квартира Абвера на Тирпиц-набережной. 5 сентября 1941 года.

Вильгельм Канарис сидел за столом, перебирая донесения. С фронта приходили только плохие новости. Группа армий «Центр» отступала. Фон Бок докладывал о потере Барановичей, Слонима, Волковыска. Клейст еле держался под Брестом.

Рундштедт «выравнивал линию фронта» на Ураине, то есть тоже отступал. Лееб увяз под Лугой, неся огромные потери. Кригсмарине был разгромлен в Балтийском море. Война была проиграна. Не завтра, не через месяц, но проиграна. И Гитлер не хотел этого признавать.

— Остер, — позвал глава Абвера.

Полковник вошел, закрыл за собой дверь.

— Слушаю, мой адмирал.

— Готовьте пакет для Жукова. Карты минных полей и укрепрайонов под Брестом. Схемы расположения немецких частей под Лугой. Коды для связи с нашими агентами в тылу русских.

Оберст кивнул, не скрывая своего удовлетворения, но на всякий случай напомнил:

— Мой адмирал, это государственная измена.

— Это спасение Германии, — ответил Канарис. — Гитлер ведет страну к гибели. Его надо остановить. Любой ценой.

— Простите, мой адмирал, — проговорил Остер. — Вы правы.

— Я понимаю, что это большой риск, — сказал тот. — Если мы проиграем, нас казнят, но Германия выживет.

Он встал, подошел к сейфу, открыл его.

— Вот карты. Вот схемы. Вот коды. Передайте их нашему человеку. Пусть доставит Жукову.

— Когда?

— Сегодня. Чем быстрее, тем лучше.

Оберст взял пакет, спрятал во внутренний карман кителя.

— Слушаюсь, мой адмирал, — откликнулся он и добавил: — Пожалуй, не стоит это доверять кому бы то ни было, я сам доставлю пакет русским.

— Это смелое решение, — сказал глава Абвера. — Одобряю.

Остер вышел. Канарис остался один. Подошел к окну, глядя на серое утреннее небо. Где-то там, на востоке, русские наступали. Скоро они будут у границы. А потом — в Германии. Гитлер падет при любом раскладе, но с русскими можно попытаться договориться.

Минск, штаб Западного фронта. 6 сентября 1941 года.

Грибник вошел без стука. Я поднял голову от карты, на которой были нанесены новые данные по нашему наступлению. Практически разгромленная группа армий «Центр», слово шагреневая кожа скукоживалась вокруг Бреста.

— Что новенького, товарищ начальник особого оперативного отдела? — спросил я.

— Только что на связь вышел Ханс Остер, тот самый, что сопровождал Канариса во время вашей с ним встречи.

— И что он сообщил?

— Что готов лично доставить пакет от своего начальника.

— Выходит, Канарис сделал свой выбор.

— Выходит так.

— Организуйте встречу.

— Есть, товарищ командующий.

— Что по лесному собеседнику Сироткина. Взяли? — спросил я.

— Да, — ответил Грибник. — Сопротивлялся, конечно, и ребята перестарались слегка. Сейчас немец в медсанбате.

— Ладно. Допросите, как врачи разрешат, — ответил я. — Меня сейчас интересуют схемы расположения немецких частей под Лугой и коды связи с агентами абвера в нашем тылу.

— От Канариса?

— От него.

— Остер уже вылетел. Я распорядился, чтобы Бирюков его встретил.

— Хорошо, — сказал я. — Думаю, его начальнику просто необходимо поражение вермахта. Хотя бы для того, чтобы обвинить в этом Гитлера.

— Вы думаете, это изменит ход войны?

— Само по себе, вряд ли, — ответил я. — В любом случае, политический кризис в Рейхе нам на руку… А мы этот кризис усилим, не выбив фон Бока за пределы СССР, а уничтожив его под корень.

Под Брестом, атака батальона 48-й отдельной тяжелой танковой бригады. 7 сентября 1941 года.

Командир батальона майор Михаил Федорович Воротников стоял на броне своего «КВ-2», вглядываясь в предрассветную мглу. За его спиной, на лесной поляне, замерли тридцать тяжелых машин, которые должны были пробить оборону немцев под Брестом.

— Товарищ командир батальона, — обратился к нему комроты, капитан Савельев. — Разведка докладывает. Впереди минные поля, ДОТы, противотанковые рвы. Немцы окопались основательно.

— Знаю, — ответил Воротников. — На то они и «КВ-2», чтобы такие укрепления ломать.

Он вспомнил Халхин-Гол. Тогда он был адъютантом у Жукова. Видел, как тот командовал, принимал неожиданные для противника решения и смело вел войска в бой. Многому у него майор Воротников научился. И теперь применял на практике.

— Сигнал к атаке в пять тридцать, — сказал он. — Артподготовка займет двадцать минут. Потом пойдем мы.

— Есть, товарищ комбат.

Савельев побежал к своему танку. Воротников посмотрел на часы, потом взял микрофон бортовой радиостанции.

— Ну что, орлы, — сказал он, обращаясь к экипажам. — Жуков на нас надеется. Не подведем.

«КВ-2» пошли в атаку медленно, но неумолимо. Тяжелые, неуклюжие, они переваливались на ухабах, рвали заграждения из колючей проволоки гусеницами, сокрушали надолбы. Немецкие снаряды отскакивали от их брони, не причиняя вреда.

Воротников сидел в башне головной машины, сжимая в руке микрофон.

— Всем машинам, держать строй. Не отрываться. Цель — доты на высоте 215.7.

— Вас понял, товарищ комбат, — отозвался Савельев.

— Сделаем, — подтвердил Трошин, командир второй роты.

Первый ДОТ появился из утренней дымки. Бетонное укрытие с амбразурами, из которых били пулеметы и пушки. Наводчик закрутил маховик, наводя орудие. Помощник заряжающего подал снаряд. Заряжающий вогнал его в затвор. Командир скомандовал:

— Огонь!

Массивная машина вздрогнула. Пароховые газы заволокли кабину. Воротников приник визору панорамного прицельно-наблюдательного комплекса «ПТ-К» и увидел, как снаряд ударил в амбразуру. ДОТ заволокся дымом. Пулеметный огонь захлебнулся.

— Есть! — крикнул наводчик.

— Не останавливаться, — приказал Воротников. — Вперед.

Немцы явно не ожидали такого. «КВ-2» лезли напролом, не обращая внимания на огонь. Их броня была слишком толстой для немецких пушек. Их орудия — слишком мощными для вражеских укреплений.

Комбат видел, как горят вражеские танки, а вслед за тяжелыми советским машинами, устремляются в прорыв средние «Т-34» и пехотинцы, уничтожая стрелков противника. От кинжального огня взлетали на воздух блиндажи и бункеры.

— Товарищ командир батальона, — раздался голос Савельева в наушниках, — правая рота подавила огневые точки. Левая — заходит во фланг.

— Хорошо. Не давайте немцам закрепиться. Жмите до самого Бреста.

— Есть.

«КВ-2» вышли к северным окраинам Бреста первыми. Воротников приказал не жечь зря горючку, закрепиться на окраине и ждать подкрепления. Танкисты заняли круговую оборону, отбивая, вместе с пехотинцами, контратаки немецких гренадеров.

— Товарищ комбат, — крикнул радист. — Вас вызывает штаб фронта!

— Давай.

— На проводе командующий, — сказал в наушниках голос связиста на той стороне радиомоста.

Воротников взял трубку.

— Товарищ командующий, командир батальона тяжелых танков слушает.

— Воротников? — послышался голос Жукова. — Здравствуй, Миша.

— Здравствуйте, товарищ командующий!

— Как обстановка?

— Прорвали оборону, товарищ командующий. Вышли к Бресту. Потерь нет. Уничтожено до двадцати укреплений противника, до сорока танков и до тысячи солдат.

— Хорошо, — сказал Жуков. — Молодцы. Держитесь. Вторая волна наступления на подходе.

— Есть держаться, товарищ командуюший.

— И еще, Миша…

— Слушаю…

— Спасибо. За Халхин-Гол. И за сегодня.

— Служу Советскому Союзу, товарищ командующий, — откликнулся комбат.

Связь прервалась. Воротников выглянул из башни. Над Брестом поднимался дым. Город, который немцы взяли в первый день войны, хотя гарнизон крепости сопротивлялся гораздо дольше, скоро снова будет советским. И он, бывший адъютант Жукова, дрался у его ворот.

— Экипажи! — крикнул он в микрофон. — Приготовиться к отражению контратаки противника. Наши на подходе. Продержимся немного и город наш.

— Ура! — закричали танкисты.

И как продолжение этого древнего клича русских воинов, пушки «КВ-2» и «Т-34» залпом, осколочными смели контратаку фрицев, которые снова пошли на штурм, надеясь выкурить советские железные «коробочки» с занятых позиций.

Минск, Дом правительства, подвальное помещение. 7 сентября 1941 года.

Сироткин сидел на табурете, опустив голову. Руки были связаны за спиной. Лицо бледное, под левым глазом наливался синяк — не били, упал, когда его брали. Гимнастерка в пыли, пуговица оторвана.

Грибник сидел напротив, положив на стол пистолет. Разряженный, так что не угрозы ради, а — так, для порядка. Я стоял у стены, прислонившись плечом к бетоной стене. Курил. Никаких чувств, кроме любопытства, к этому парню не испытывал.

— Ну, сержант, — сказал начальник особого оперативного отдела. — Рассказывай.

Сироткин молчал.

— Звать тебя как? По-настоящему.

— Сироткин я, — ответил тот, не поднимая головы. — Алексей Иванович Сироткин. Родился в Саратове, в 1918-м. Отец — слесарь, мать — домохозяйка.

— Врешь, — спокойно сказал Грибник. — В Саратове мы проверили. Нет там никаких Сироткиных. Дом, где ты якобы родился, сгорел еще в двадцатом. Документы утеряны. Ты — немецкий агент. Заслан к нам еще до войны.

Сироткин опять промолчал.

— Кто вербовал? — спросил майора госбезопасности. — Люди Мюллера или Канариса?

— Я советский человек, — упрямо произнес Сироткин. — Присягу давал. Родину защищал.

— Защищал? — Грибник усмехнулся. — Зачем «Путейца» убрать пытался? Чтобы не заговорил?

— Я не знаю никакого «Путейца».

— Опять ложь. Мы с Георгием Константиновичем своими ушами слышали, как Высокий дал тебе задание убрать «Путейца». По немецки, между прочим…

— Я… — начал было бывший адъютант.

— Wie kam der Große mit dir in Kontakt? Antworte! — быстро спросил начальник особого оперативного отдела.

— Drei Dreier in der täglichen Sendung auf der Welle des Berliner Rundfunks, — машинально ответил Сироткин.

— Вот видишь, как легко, — почти ласково произнес Грибник. — И Высокого ты знаешь и парольный сигнал выхода на связь.

Мой бывший адъютант сидел, повесив голову.

— А имя Лазоровича, Игната Ивановича тебе ни о чем не говорит? — тут же спросил я.

— Нет.

Я затушил папиросу, подошел ближе.

— Сироткин, — сказал я ему. — Ты у меня адъютантом второй год служишь. На Юго-западном фронте были вместе и здесь. Под бомбежками, обстрелами, танками… Я тебе доверял, как самому себе.

Он поднял голову. Глаза у него были красные, воспаленные.

— Георгий Константинович…

— Молчи, — перебил я. — Ты сейчас не мне отвечаешь. Ты перед своей совестью отвечаешь, если она у тебя есть. И перед Родиной.

— Я Родину не предавал, — буркнул он.

— В смысле — Фатерлянд?

— Я России служил, — тихо сказал Сироткин. — Всегда — России. С первого дня.

— Ясно… Помогал немцам освободить ее от большевистского ига…

Опять молчание.

— Зачем ты должен был убрать Воронцова? — снова вмешался майор госбезопасности.

— Не знаю, — повторил шпион. — Вероятнее всего, он исполнил свою функцию.

— А ты?

— Я пока — нет.

— А что ты делал все эти месяцы, когда служил моим адъютантом? — спросил я. — Доступа к особо секретным документам ты не имел.

— Не имел, — ответил Сироткин. — Да и не в этом состояло мое задание. Мне было сказано: «Жди. Ты понадобишься в самый важный момент». И я ждал.

— И дождался?

— Да.

— Чего именно?

— Того самого важного момента, — сказал бывший адъютант. — «Убрать Путейца» — это не приказ, это кодовая фраза.

— Означающая «убить командующего»? — уточнил Грибник.

— Да.

— Зачем ты тогда шел в подвал к «Путейцу»?

— Потому что не могу, — тихо сказал Сироткин.

— Чего не можешь?

— Потому что я не хочу, чтобы вы умирали, Георгий Константинович, — выдохнул он.

— Выходит, ты предал Папашу?

— Предал, — кивнул он. — И теперь он меня убьет.

— Уже не убьет, — сказал я. — Ты теперь будешь работать на нас.

— Как?

— Передавать Мюллеру то, что скажем мы. Дезинформацию. А нам — то, что узнаешь от него.

— А если откажусь?

— Расстреляют, — сказал я. — Как немецкого шпиона.

Сироткин опустил голову.

— Я согласен, — сказал он. — Все равно умирать. А так — хоть с пользой.

Я кивнул Грибнику. Тот развязал веревки.

— Сироткин, — сказал я. — Ты предал Мюллера, но ты пока не предал родину… Еще есть шанс искупить.

— Я сделаю все, что скажете, Георгий Константинович, — ответил он.

— Знаю, — сказал я. — Поэтому ты еще жив.

Я вышел из подвала. Начальник особого отдела последовал за мной.

— Георгий Константинович, — сказал он, когда мы поднялись наверх. — Вы ему верите?

— Нет, конечно, — ответил я, — но ему, как и «Путейцу», деваться некуда. Так что будет работать. А мы посмотрим. Один неверный шаг — и расстрел.

— Кто ему помешает предать снова?

— Никто, — хмыкнул я. — Однако он же сам сказал: «Все равно умирать». Ну так умрет с пользой…

Окраина Бреста, передний край. 7 сентября 1941 года.

Петр Михайлович Гаврилов лежал за бугром, вглядываясь в дымное марево. Там, впереди, за полосой разбитых немецких траншей, застыли наши танки. «КВ-2» — тяжелые, неповоротливые, но живые. Они держали окраину, отбивая контратаку за контратакой.

— Товарищ майор, — сказал политрук, подползая к нему. — Бойцы ждут приказа.

Гаврилов кивнул. Он ждал этого часа с самого июня. Брестская крепость, которую он защищал, когда другие вынуждены были отходить. Крепость тогда не сдалась, но ее пришлось оставить. И вот теперь он возвращался, чтобы освободить ее.

— Сигнал к атаке, — сказал он. — За мной.

Взмыла в небо ракета. Майор поднялся и побежал. За ним — весь батальон. Немцы не ждали удара с этой стороны. Их внимание было приковано к танкам, которые стояли на окраине. А Гаврилов ударил во фланг, где оборона была слабее.

— Гранаты! — крикнул он.

Первая граната упала в ДОТ. Выплеснулось пламя и пулемет замолк. Вторая угодила в блиндаж. Третья — в окоп, где засели немецкие стрелки. И сразу же, не давая гренадерам опомниться, по ним ударили из автоматов и ручных пулеметов.

— Ура! — заорал Гаврилов.

— Ура! — подхватили бойцы.

Красноармейцы ворвались в немецкие траншеи, стреляя на ходу, бросая гранаты, а то и пуская в дело ножи. И фрицы дрогнули от такого натиска. Повыскакивали из окопов и побежали. Гавриловцы преследовали их, не останавливаясь.

Воротников в свой «ПТ-К» сначала увидел бегущих немцев. Потом — своих. Они появились из облака порохового дыма и кирпичной пыли, чумазые, как черти. Впереди, с пистолетом в руке, бежал невысокий коренастый майор.

— Свои! — крикнул Воротников в микрофон. — Поддержите, братцы!

Танкисты ударили из пулеметов по отстреливающимся немцам, но тех уже передумали умирать. Покидали свои винтовки и автоматы, задирая руки в гору, горланя «Nicht schießen! Wir geben auf!..». Гаврилов подбежал к головному «КВ-2», остановился, тяжело дыша.

— Товарищ… — начал он.

— Майор Воротников, — представился командир батальона. — 48-я тяжелая бронетанковая бригада.

— Майор Гаврилов, — ответил пехотинец. — 1-й стрелковый батальон. Прибыли для поддержки.

— Вовремя, — сказал Воротников. — У нас кончаются снаряды.

— А у нас — патроны, — усмехнулся Гаврилов, — но это не страшно. Мы только первая ласточка. За нами вся 13-я армия. Прорвемся!

— Прорвемся, — согласился Воротников. — Ну что, майор, — сказал он. — У меня приказ, взять Брест. Подсобишь?

— Для того и пришел, — ответил Гаврилов. — Командуй, танкист.

— Да что там командовать, — отмахнулся тот. — Баррикаду видишь?

— Вижу! — кивнул пехотинец. — Обходим слева. Там проход.

Тяжелые штурмовые танки, названные в честь Климента Ворошилова, взревели на остатках горючего и пошли вперед, сокрушая наспех собранные фрицами из разного хлама баррикады. Пехота побежала за ними, отстреливая вражеских гранатометчиков.

Гаврилов бежал рядом с головной машиной, указывая дорогу. Он знал этот город. Каждую улицу, каждый дом, каждый подвал. Он защищал его в июне, когда немцы ворвались в крепость и освобождал теперь в сентябре.

Он прикрывал отход своих и уходил последним, когда уже не из чего было стрелять и теперь вот возвращался. Танки свернули, давя орудия, которые немцы успели выкатить на улицу. Пехота зачищала дома, откуда стреляли самые упорные.

— Крепость! — крикнул кто-то. — Мы у Брестской крепости!

Гаврилов поднял голову. Впереди, за дымом и огнем, угадывались очертания крепостных стен, башен и фортов, столь памятных, обильно политых кровью защитников государственной границы Союза Советских Социалистических Республик.

— Вперед! — заорал командир стрелкового батальона. — За мной!

Немцы не ожидали, что русские войдут в крепость с этой стороны. Они готовились к обороне с востока, откуда наступали основные силы Западного фронта. А Воротников и Гаврилов ударили с юга, там, где стены были разрушены еще в июне.

— Танки — за мной! — крикнул он, указывая дорогу.

«КВ-2» вползли на развалины, сметая огневые точки противника, оставляя вместо них лишь дымящиеся воронки, разворачиваясь для стрельбы по укрепленным точкам. Воротников командовал этим оркестром смерти, как опытный режиссер.

— Беглым по противнику, огонь! — скомандовал он.