«Георгий Константинович, — гласила радиограмма. — По данным Генштаба, США начали переброску 1-й пехотной дивизии в Исландию. Цель — высадка в Норвегии. Время неизвестно. Ставка приказывает не медлить с наступлением на Варшаву и Кенигсберг. Берлин должен быть нашим раньше, чем американцы вступят в Германию».

Сложив листок, я сунул его в карман. Я понимал, что в настоящий момент у США просто не существует сухопутной группировки достаточной численности и уровня подготовки, чтобы предпринимать какие-либо наступательные действия в Европе.

Так что это пока лишь показуха с целью обозначить свое присутствие на европейском театре военных действий. Помочь Англии в ее борьбе с кригсмарине и люфтваффе американцы могут, тем более, что им теперь нет нужды использовать флот для борьбы с япошками.

А вот на континенте они нам не соперники. К сожалению, это понимаем не только мы, но и фрицы. Посему, после, скорее демонстрационного, нежели действительно опасного для нас похода на Ленинград, немецкий флот начнет действовать против американцев и англичан.

А вот на суше Гитлер бросит все силы против нас. И после нынешнего нашего наступления в Белоруссии, Прибалтике и Польше, мы можем столкнуться со все ужесточающимся сопротивлением вермахта.

— Запишите, зашифруйте и отправьте в ставку следующее, — сказал я. — Наступление продолжается, но необходимо регулярное пополнение личного состава, материально-технической базы и боеприпасов. Кроме того, считаю необходимым усилить давление на противника на юго-западном направлении. В связи с чем необходимо окружить и разбить немецкие группировки в Венгрии и Румынии.

Начсвязи записал все и передал шифровальщику. Наверное в Москве сочтут мою телеграмму излишне резкой, но мне сейчас было не до тонкостей этикета. Я хоть отвечаю за общую стратегию наступления, но не должен отвлекаться на поползновения американцев.

— Товарищ Грибник, — окликнул я начальника особого оперативного отдела.

— Слушаю, Георгий Константинович.

— Ординарца моего ранило, так что выберите шофера из охраны. Сейчас поедем.

— Есть, товарищ командующий.

Он отошел, что-то негромко приказывая комендантскому взводу. Я еще раз глянул на запад, где наши танки уже втягивались в Демблин. Над городом поднимались столбы дыма, но сопротивлялись немцы уже не так яростно, как в Люблине.

Видимо, поняли, что удержать городок не смогут, и отводили основные силы к Варшаве. Судя по данным разведки, туда стягивались войска не только с севера и востока, но и с юга и с запада. Битва за Варшаву будет жаркой.

Пока ждал машину, я обратился к карте, которую Маландин разложил на сколоченном из досок столе. Начальник штаба стоял рядом, постукивая карандашом по нашим позициям, очерченным пунктиром, потому что войска находились в движении.

— Что там у фон Бока, Герман Степанович?

— Перегруппировывается, — ответил тот. — Стягивает к Варшаве все, что может снять с других участков. 9-ю армию, 2-ю танковую группу, остатки 4-й. Вдобавок, гарнизоны крепостей Модлин и Прага.

— Прага — это которая предместье? — на всякий случай уточнил я.

— Да, восточный пригород. Немцы превратили его в укрепрайон. Баррикады, минные поля, ДОТы. Взять с ходу не получится.

Я кивнул. Варшава не была похожа на Люблин или Брест. Это была столица государства, миллионный город, который немцы готовили к обороне с лета. Улицы узкие, дома каменные, погреба глубокие, каждый этаж мог стать крепостью.

Подъехал «ГАЗ-61». За рулем сидел молодой сержант из охраны, коренастый, с цепким взглядом. Грибник открыл дверцу, жестом приглашая сесть. Я уже поставил ногу на подножку, как вдруг Маландин тихо сказал:

— Георгий Константинович, может, не стоит на тот берег ехать? Варшава — это не Демблин. Там немецкая оборона серьезнее.

— Потому и надо посмотреть, — ответил я. — Карта картой, а глаза — глазами. Не волнуйтесь, Герман Капитонович, меня уже не раз пытались убить. Не вышло.

Я сел в машину. Майор госбезопасности расположился рядом. Сержант тронул газ, и мы покатили к переправе, объезжая воронки. Мост работал в полную силу. Звенья Медведева, спаренные в две линии, теперь принимали встречный поток машин.

По левой стороне шли на тот берег танки и «катюши», по правой возвращались грузовики за боеприпасами и санитарные машины. Саперы удерживали стыковку ломами. Рядом покачивались лодки, на которые вытаскивали бойцов, что во время бомбежки попадали в воду.

Гудели моторы, перекрикивались красноармейцы, где-то вдалеке ухали наши дальнобойные. После танков, под «ГАЗиком» понтон даже не прогнулся, но из-за грузовиков, вода вплескивалась через край, окатывая колеса.

Я смотрел в мутную быстрину и думал о Варшаве. Взять ее будет трудно. Не только потому, что немцы все еще сильны, просто в таком городе они могли держаться долго. У них были склады, запасы, укрепленные позиции.

— Товарищ командующий, — прервал мои мысли Грибник. — Берег.

Я поднял голову. Мы въезжали на западный берег Вислы. Ветер доносил сюда запах гари, от крайних домов Демблина, куда подходили наши танки, тягачи подтягивали орудия, реактивные минометы с зачехленными направляющими выезжали на объездную.

— Стойте, — приказал я.

Машина замерла. Я вышел, прошелся до ближайшего перекрестка. У стены с ободранной штукатуркой сидел молодой лейтенант с перевязанной головой. Увидев генерала армии, попытался вскочить.

— Сидите, сидите, — махнул я. — Где штаб танкового батальона майора Воротникова?

— Вон там, товарищ командующий, — лейтенант показал на двухэтажное школьное здание с выбитыми окнами.

Я направился туда. Начальник особого оперативного отдела и охрана за мною. Внутри пахло известкой и порохом. В классе, на сдвинутых партах, была разложена карта. У карты стоял Миша Воротников, чумазый, в танковом шлеме сдвинутом на затылок.

— Здравствуйте, товарищ командующий! — взяв под козырек заговорил он. — Польский город Демблин взят…

— Не надо докладов, Миша, — отмахнулся я. — Что по Варшаве?

Воротников подошел к карте. Постучал пальцем по Висле западнее варшавской Праги.

— Разведка докладывает, Георгий Константинович, немцы строят оборону по берегу реки и в предместьях. Все как положено по фортификации. ДОТы, ДЗОТы, надолбы. Мосты все взорваны. Паромов — ни одного. Готовятся всерьез.

— Готовятся, — согласился я. — Фон Бок хочет выиграть время.

— Похоже на то.

Я закурил, глядя на карту. Прага — это был ключ. Возьмем этот восточный пригород, закрепимся, дальше будет проще. Дадим прикурить фрицам. Глядишь, Ватутин и Попов подсобят каждый со своей стороны.

— Что у тебя с батальоном, Миша? — спросил я.

— Треть выбыла, товарищ командующий, — ответил Воротников. — Есть раненые, контуженые и убитые. Три машины требуют ремонта, снаряды на исходе.

— А горючее?

— Тоже. Баки пусты почти.

— Ничего, скоро все нужное привезут… Ты мне вот что скажи, Миша, — продолжал я. — Нам с тобой еще на Халхин-Голе приходилось под пулями бывать. Так что скажи мне честно, как солдат солдату, расколем этот варшавский орешек? Не из-за служебного рвения скажи, а по совести.

Воротников посмотрел на меня внимательно. Не каждый день командующие фронтом задают такие вопросы майорам. Вроде как не почину командиру танкового батальона высказываться по стратегическим моментам. Однако и не ответить нельзя.

— Расколем, Георгий Константинович, — сказал он. — Если дадите время подготовиться и не погоните пехоту в лоб на пулеметы. Немцы будут драться, но мы их перемелем.

— Времени у нас немного, Миша, — сказал я. — Слыхал, наверное, что американцы объявили войну Германии. Толку от них на фронте ждать не приходится, но они все же хотят успеть к разделу Европы. Понимаешь?

— Понимаю, Георгий Константинович, — кивнул Воротников. — Значит, будем штурмовать.

— Только — не в лоб, а по умному, — отрезал я. — Отдыхай, комбат, чинись, готовься к броску на Варшаву.

— Есть, готовиться к броску на Варшаву, товарищ командующий!

Я откозырял в ответ и вышел из школы. На крыльце меня встретил Грибник. Он наблюдал за грузовиками и бензовозами, что подходили со стороны переправы. Это подтягивались тыловые части, подвозили горючку, боеприпасы, полевые кухни.

— Товарищ командующий, — прервал мои мысли майор государственной безопасности. — Радиограмма получена из штаба Северо-Западного фронта. Попов докладывает, что вверенные ему войска взяли Либаву. Немцы эвакуируются морем, но флот перехватил транспорты. Потери противника к настоящему моменту до пяти тысяч человек.

— Хорошо, — сказал я. — Маркиан Михайлович отличный командующий. Ленинград отстоял, теперь вот Прибалтику освобождает.

И все же я думал сейчас о польской столице. В той версии истории, к которую я знал, немцы называли Варшаву «неприступной крепостью». Ее освобождение стоило жизни сотням тысяч красноармейцев. Сейчас дело обстояло несколько иначе, но враг не стал слабее.

— Поехали дальше, — сказал я. — Хочу осмотреть местность, где войска будут выходить к Праге.

— Не поздновато ли, товарищ командующий? — осторожно спросил Грибник. — Уже темнеет.

— Успеем.

Мы сели в машину. Сержант вырулил на разбитое шоссе, ведущее на запад. За Демблином начиналась пустая, ничейная земля. Кое-где виднелись крыши хуторов, стояли горелые немецкие машины, на погостах торчали покосившиеся кресты.

— Остановите! — приказал я.

Сержант затормозил. Охрана ощетинилась автоматами. Я вышел из машины, подошел к обочине. В канаве лежал убитый немецкий солдат. Молодой, белобрысый, с открытыми глазами. Рядом валялась фотография — женщина с двумя детьми.

— Осторожно, Георгий Константинович, — сказал начальник особого оперативного отдела. — Труп могли заминировать.

Я поднял снимок, посмотрел на него. Миловидная блондинка улыбалась во все рот, а двое крепышей держали ее за руки и глядели на фотографа сердито. Не дождетесь вы папку, киндеры. Скажите спасибо дядюшке Адольфу. Положил фото обратно.

— Поедемте, товарищ командующий?

Берлин. 6 октября 1941 года.

— Я хотел доложить, рейхсфюрер, что, по данным моих источников, Абвер уже несколько месяцев ведет собственную игру с русскими, — начальник IV управления РСХА говорил вполголоса, словно каждое слово взвешивал на аптекарских весах. — Есть основания полагать, что они передали советскому командованию оперативные карты и планы дислокации наших частей под Варшавой и Лугой.

Гиммлер остановил на нем тяжелый взгляд.

— Это серьезное обвинение, Вальтер. У вас есть доказательства?

— Не прямые, рейхсфюрер, — Шелленберг чуть склонил голову. — Однако перехваченные радиограммы, анализ передвижений русских войск, а главное — осведомители из штаба группы армий «Центр» указывают на то, что противник обладал информацией, которую мог получить только от высших начальников нашей военной разведки, если не от того, кто стоит во главе ее.

Рейхсфюрер задумался. Прошелся по кабинету. Остановился у сейфа, вмонтированного в стену, но открывать его не стал, хотя там у него тоже кое-что было, и не только на главу Абвера, но и на этого выслуживающегося молодчика.

— Значит, вы предлагаете ударить по Канарису? — без обиняков спросил он. — Свалить его, используя ситуацию с Мюллером?

— Я предлагаю, рейхсфюрер, иметь в рукаве козырь на тот случай, если адмирал перестанет быть полезным, — осторожно ответил оберщтурмбаннфюрер. — Симпатии фюрера могут измениться. Сегодня он благоволит Канарису, а завтра может…

— Завтра может приказать повесить его вместе с Мюллером, — закончил Гиммлер. — Вы это хотите сказать?

Шелленберг промолчал, но молчание его было красноречивее любых слов. Рейхсфюрер вернулся к столу, сел. Достал из ящика папку, положил перед собой, но открывать не стал. Пусть собеседник немного понервничает.

— Вот что, Вальтер, — сказал он. — Группенфюрер Мюллер для нас — ценная фигура. Он знает слишком много обо всех нас. Поэтому его нельзя бросать на произвол судьбы, но и вытаскивать его сейчас — значит портить отношения с фюрером. Гитлер поверил Канарису. Гитлер думает, что Мюллер — предатель. Переубеждать его — себе дороже.

— Я жду ваших приказаний, рейхсфюрер, — произнес начальник IV управления РСХА.

— И мое приказание будет такое. Ждать, — ответил Гиммлер. — Мюллер не дурак. Он будет молчать. А Канарис, если у него нет настоящих улик, кроме этого письма и упоминания некой «Эммы», зайдет в тупик. Тогда можно будет высказать фюреру осторожное сомнение. Так сказать, заронить семя. А вы, Вальтер, собирайте, тем временем, досье на адмирала. Не спешите. Кропотливо. Каждая бумажка, каждое показание, каждый слух. Когда придет час нанесем удар.

— Слушаюсь, рейхсфюрер, — Шелленберг встал, щелкнул каблуками, развернулся и направился к двери, но на пороге снова обернулся. — Могу я задать один вопрос?

— Задавайте.

— Что обозначает слово «Эмма», рейхсфюрер? — это имя?.. Место?.. Пароль?

Глава СС усмехнулся.

— Если бы я знал, Вальтер, — ответил он. — Мюллер не посвящал меня в свои тайные игры. А Канарис, назвав это слово в присутствии фюрера, сделал мне подарок. Теперь у меня есть повод копнуть глубже. И вы, Вальтер, поможете мне в этом. Найдите, что скрывается за этой «Эммой».

— Я найду, рейхсфюрер! Хайль Гитлер!

Шелленберг вышел. Гиммлер остался один. Он встал, подошел к карте Третьего Рейха, висевшую на стене, и провел пальцем по линии фронта, которая неумолимо смещалась на запад. Неужели в этом виноват Канарис?

— Вы играете с огнем, господин адмирал, — проговорил глава СС. — Вот только огонь бывает разным. Одним можно согреться, от другого — сгореть. Скоро мы узнаем, у какого костра греетесь вы…

Он подошел к столу, сел, открыл бювар, выписал несколько имен. Потом зачеркнул, выписал снова. Закрыл бювар, убрал в ящик.

— Вольф, — позвал он, нажав кнопку вызова.

Дверь открылась, вошел начальник Личного штаба рейхсфюрера обергруппенфюрер Карл Фридрих Отто Вольф.

— Рейхсфюрер?

— Свяжитесь с комендатурой Рейхсканцелярии, — приказал Гиммлер. — Пусть передадут группенфюреру Мюллеру… — он помедлил, подбирая слова, — пусть передадут, что его семья в порядке. И что… его любимая кошка ждет его дома.

— Слушаюсь.

Начальник Личного штаба вышел. Гиммлер усмехнулся. Он не зря упомянул о кошке. Мюллер поймет, что это сигнал. «Я рядом. Не сдавайся». Охрана Рейхсканцелярии была подчинена не СД, а особому отделу СС. И в этом отделе служили люди рейхсфюрера.

Он сел за стол, взял папку с донесениями с фронта, ту самую, которую не стал открывать при Шелленберге. Русские наступали. Варшава была под угрозой. Восточная Пруссия — тоже. Если так пойдет дальше, через месяц советские танки могут быть у границ самой Германии.

Гиммлер перевернул страницу. Там была заметка оперативного отдела: «По агентурным данным, Жуков в настоящий момент лично руководит переправой своих войск через Вислу. Рекомендуется усилить разведывательную работу на этом направлении».

— Жуков, — повторил рейхсфюрер. — Генерал, который не боится быть на передовой… Генерал, который не прячется за спинами солдат… Нам бы таких…

Гиммлер по образованию не был военным и не обладал стратегическим чутьем, но получая донесения об успехах русских, он все чаще поглаживал в кармане маленькую коричневую ампулу с цианистым калием. Вот и теперь достал ее, покатал между пальцами.

— Не сегодня, — побормотал он. — И не завтра.

Москва, Кремль, кабинет Молотова. 7 октября 1941 года.

Народный комиссар иностранных дел сидел за столом, перебирая папки с донесениями своих заместителей. За окном моросил дождь. Кремлевские стены казались серыми и усталыми — как и весь город, который пятый месяц жил в ритме войны.

В дверь постучали. Вошел секретарь.

— Вячеслав Михайлович, посол Гарриман прибыл.

— Приглашайте.

Аверелл Гарриман вошел в кабинет неизменной энергичной походкой. На лице его блуждала вежливая улыбка, но за ней чувствовалась напряженность. Еще бы! Ведь вызов в Наркоминдел в столь ранний час не предвещал ничего хорошего.

— Прошу садится, ваше превосходительство господин посол, — произнес Молотов по-английски, вставая из-за стола и указывая на кресло.

Гарриман кивнул, опустился в кресло, положив портфель на колени.

— Чем обязан столь любезному приглашению, господин народный комиссар?

Нарком не спешил с ответом. Выслушав посла, он достал из папки листок, положил перед собой.

— У нас есть сведения, что Соединенные Штаты начали переброску войск в Исландию и в Великобританию, — произнес Молотов, глядя на американского в упор. — Не могли бы вы прояснить этот вопрос?

Гарриман помолчал, потом кивнул.

— Да, такие перемещения действительно осуществляются. Однако они носят сугубо оборонительный характер.

— Оборонительный? — переспросил нарком, чуть приподняв бровь. — Исландия находится в полутора тысячах километров от американского побережья. От кого вы там собираетесь обороняться?

— От немецких нацистов, господин Молотов, — ответил Гарриман. — Германские подводные лодки действуют у самого побережья США. Наши торговые суда гибнут. Президент Рузвельт считает, что необходимо взять под контроль стратегические точки в Северной Атлантике.

— Мы знаем, — сухо заговорил народный комиссар иностранных дел, — что Исландия оккупирована американскими войсками с июля, но тогда вы не сочли нужным поставить нас в известность.

— Операция носила срочный характер, — посол США развел руками. — Британские вооруженные силы, которые до этого несли охрану острова, требовались в других местах. Мы заменили их. Это не агрессия, господин Молотов. Это помощь союзнику.

— Союзнику? — усмехнулся тот, и усмешка его была недоброй. — Насколько нам известно, ваши войска также концентрируются в Англии. Строятся аэродромы, подвозится вооружение, создаются тыловые базы. Это тоже помощь союзнику?

Гарриман замялся. Он понимал, что русские не хуже него осведомлены о дислокации американских частей на Британских островах. Их агентура работала исправно. Форин-офис, конечно, делился с Москвой не всем, но Красная армия имела своих людей даже в Лондоне.

— Господин Молотов, — осторожно начал посол, — Соединенные Штаты еще не находятся в состоянии войны с Германией. Президент делает все возможное, чтобы поддержать наших союзников, не нарушая при этом нейтралитет.

— Нейтралитет? — голос наркома стал жестче. — Вы объявили войну Германии девятого сентября. Конгресс проголосовал за это решение. В чем же, в таком случае, заключается ваш нейтралитет?

Аверелл Гарриман покраснел. Щека его дернулась — нервный тик, который он не мог контролировать с самого прилета в Москву, хотя это произошло еще в относительно мирном 1940 году.

— Дипломатические процедуры требуют времени, — сказал он. — Президент должен согласовать действия с конгрессом, а конгресс — с сенатом. Военные приготовления уже начаты. Первые части морской пехоты высадились в Исландии в июле. Сейчас идет накопление сил в Англии. Когда наступит подходящий момент, мы откроем второй фронт.

— Когда наступит подходящий момент, — повторил Молотов, и в голосе его прозвучала горечь. — Господин посол, Красная армия уже четвертый месяц ведет тяжелейшие бои с основными силами вермахта. Мы несем огромные потери. Каждый день промедления стоит тысяч жизней наших бойцов.

— Мы понимаем это, — ответил посол Соединенных Штатов. — Президент Рузвельт делает все возможное, чтобы ускорить подготовку.

— Все возможное? — Молотов выдержал паузу. — Наши войска только что освободили Белоруссию и Украину, отбросили немцев от Ленинграда, вышли к границам Восточной Пруссии. Мы воюем за свою свободу и независимость, но мы воюем и за вас. Если мы проиграем — следующими будете вы.

— Я это понимаю, — тихо сказал Гарриман.

Нарком встал, подошел к окну, глядя на серое московское небо. Дождь усилился, забарабанил по стеклу. И хотя угроза немецких авианалетов миновала, под облаками все еще можно было видеть туши привязных аэростатов.

— Вот что, господин посол, — сказал он, поворачиваясь к американцу. — Передайте, пожалуйста, президенту, что мы приветствуем любую помощь от Соединенных Штатов. Мы признательны за поставки сырья, вооружения, боеприпасов, продовольствия. Ленд-лиз — это хорошо. Вот только помощь не должна служить прикрытием тайных замыслов. Нам нужно, чтобы американское правительство не предпринимало военных усилий в Европе, без согласования с нами.

— Я передам это, — ответил посол.

— И еще, — сказал Молотов, возвращаясь к столу. — Нам известно, что ваши войска в Англии пока немногочисленны и недостаточно подготовлены для крупномасштабных наступательных действий. Мы не наивны, господин посол. Мы понимаем, что вы не можете бросить в бой то, чего у вас нет.

Гарриман кивнул, но ничего не сказал.

— Однако, — продолжал нарком, — мы понимаем, что американское присутствие в Европе будет нарастать и хотим верить, что Соединенные штаты преследуют ту же цель, что и мы, полный разгром гитлеровского режима.

— Позвольте спросить, господин Молотов, — осторожно произнес посол. — Я слышал, что ваши войска форсировали Вислу и находятся на подступах к Варшаве. Это правда?

— Правда, — ответил нарком.

— И как скоро, по вашему мнению, падет Варшава?

Молотов помолчал, потом ответил:

— Через неделю. Может быть, через две. Варшава укреплена, немцы будут драться, но наши войска умеют брать крепости. — Он выдержал паузу. — Я надеюсь, господин посол, что вы не станете возражать, если Красная армия освободит польскую столицу раньше, чем американские солдаты ступят на континент.

Гарриман побледнел. Значит, в Кремле прекрасно понимали истинные мотивы, которыми руководствовался американский Сенат, принимая решение об участии вооруженных сил США в европейском конфликте.

— Господин Молотов, — сказал он, — мы воюем с общим врагом. Разве это имеет значение, кто первым войдет в Берлин?

— Может быть, и не имеет, — ответил нарком холодно, — но нам почему-то кажется, что для американской администрации это будет иметь значение. Передайте президенту, что мы готовы к сотрудничеству на равных, но не потерпим, чтобы плоды нашей победы достались другим.

Посол Соединенных Штатов встал.

— Я передам президенту все, о чем вы просили, господин Молотов. Слово джентльмена.

— Благодарю, — нарком тоже поднялся. — Можете идти.

Посол направился к двери, но на пороге задержался.

— Господин Молотов, — сказал он. — Я бы хотел еще раз заверить вас, что Соединенные Штаты настроены серьезно. Мы не бросим Советский Союз один на один с Германией. Вопрос только во времени.

— Времени у нас мало, господин посол, — ответил Молотов. — Очень мало. Надеюсь, ваши генералы понимают это лучше, чем ваши дипломаты.

Гарриман хотел было коротко поклониться, но в этот момент на столе у наркоминдела зазвонил телефон. Молотов снял трубку, медленно выпрямился, глаза его словно заледенели, он жестом велел американскому послу остаться на месте.